Борис Гладарев

Центр независимых социологических исследований

 

Формирование и функционирование milieu (на примере археологического кружка ЛДП-ДТЮ(1) 1970-2000 гг.)

Содержание:

1. Предварительные замечания и общая характеристика сообщества

2. Цели исследования

3. Методы исследования

4. "Мы" (антропологическое описание milieu)

5. Анализ социальной сети

6. К вопросу о соотношении понятий "субкультура" и "milieu"

7. Заключение

8. Список литературы

 

... в современном обществе наблюдается не только тенденция к унификации, но и прямо противоположная тенденция: появление сравнительно обособленных групп, живущих своей собственной жизнью, в соответствии со своей собственной системой ценностей, и даже пользующихся своим специфическим языком.

Теплиц К.Т.

(Теплиц: 1996, c. 118)

 

Предварительные замечания и общая характеристика сообщества

Работа по изучению сообщества(2) , сформировавшегося на базе археологического кружка ЛДП, началась в январе 2000 года. Инициатива принадлежала некоторым членам данного сообщества, что в практике социологических исследований случай неординарный. Желание получить некие социологические обобщения было вызвано идеей об издании сборника, посвященного тридцатилетию археологического кружка, где помимо мемуаристики и археологических работ, предполагалось опубликовать и социологическую статью. С одной стороны, такая ситуация создавала некоторую заданность, то есть исследователю предлагалось a priori поверить в существование сообщества. С другой стороны, это была редкая возможность получить не просто свободный доступ к полю, но и всевозможную поддержку и помощь людей, его составляющих, что позволило собрать исключительно полный и разнообразный материал для анализа. Исследователь решил исходить из "формулы Томаса": если ситуация определяется как реальная, она реальна по своим последствиям (Thomas: 1951, p. 14), и считать сообщество существующим, что, в дальнейшем, нашло подтверждение в ходе анализа. Может показаться, что исследователь, увлекшись логикой информантов, был некритичен в оценке получаемых материалов и отразил в своей работе лишь их презентации. Однако, смеем надеяться, что дело обстоит не совсем так, поскольку была использована комплексная методология, позволяющая получить разнообразные данные и, соответственно, возможность для полноценного критического анализа (см. часть 3).

Чтобы читателю было легче составить представление о характере работы, ее объеме и целях (описанных ниже), мы помещаем в предварительные замечания некоторые обобщенные характеристики сообщества (с более детальным их описанием можно ознакомиться в Приложении 1.)

Общие характеристики сообщества:

Возраст членов изучаемого сообщества колеблется в промежутке между 28-мью и 50-тью годами. Основная масса подходит к 40-летнему рубежу.

Большинство этих людей имеют высшее образование (некоторые несколько), часть - незаконченное высшее и меньшинство - среднее специальное. В силу специфики средообразования (сообщество сформировалось вокруг археологического кружка), значительная часть оканчивала истфак ЛГУ. Другие учились в Ленинградском университете на востфаке, филфаке, химфаке, матмехе и биофаке. Некоторые - в Институте культуры, ЛГПИ, Академии Художеств и Тартуском университете. Члены сообщества, вне зависимости от образования, гуманитарно – ориентированны, то есть значительная часть их интересов лежит в поле гуманитарного знания.

Говоря о профессиональной деятельности, надо отметить, что большая часть людей, идентифицирующих себя с сообществом возникшем вокруг археологического кружка, работает не соответственно полученным дипломам (см. Приложение 1.). Для сообщества в целом характерна высокая трудовая мобильность, то есть люди, его составляющие, по советским меркам достаточно часто меняли работу (примерно раз в четыре года). Большинство, конечно, так или иначе связаны с археологией. Но многие из них работают в педагогике, в медицине, занимаются политической, журналистской, редакторской, переводческой деятельностью, служат в церкви, копают землю, создавая ландшафтные парки, собирают букеты, а несколько человек трудятся в бизнесе. Одной из особенностей трудовой деятельности большинства членов изучаемого сообщества является не карьерное, немеркантильное отношение к своей работе, то есть карьера и материальный успех не имеют самостоятельной ценности.

Семейное положение. Здесь мы видим тенденцию ко вторым и третьим бракам, что дает основание предполагать неустойчивость института семьи в данном сообществе.

Количественный состав сообщества все время менялся. Оно, обладая собственной динамикой (о которой речь пойдет ниже) и деформируясь под воздействием внутренних социально-психологических и внешних социально-экономических факторов, то разрасталось, то сокращалось количественно. На настоящий момент своего существования сообщество составляет около 100 человек, при этом в период своего максимального расширения (вторая половина 80-х) масштабы среды приравнивались к полутысяче (см. Приложение 2.).

 

2.

Цели исследования

Проект имел несколько целей: с одной стороны, предполагалось антропологическое описание конкретного сообщества, с другой - решение, на его примере, теоретического вопроса о соотношении таких понятий как "milieu" (среда) и "субкультура", а также связанных с ними представлений об образе жизни и образе мысли (см. часть 6). В данной статье предпринята попытка на конкретном полевом материале рассмотреть схожие социологические понятия из разных парадигм. Для большей убедительности своих утверждений исследователь, в ходе рассмотрения теоретических вопросов, прибегнул к сравнительному анализу. В качестве иллюстрации такого явления как субкультура были привлечены многочисленные работы (Соколов К.: 1996; Щепанская: 1993; Мазурова, Розин: 1991; Здравомыслова: 1996.) о субкультуре ленинградских хиппи - "Системе". Такое социальное явление как milieu исследователь иллюстрирует с помощью полевого материала, собранного в ходе данного проекта. Релевантность такого сравнения подтверждается, в том числе тем, что эти два социальных явления ("среда сформировавшаяся вокруг археологического кружка ЛДП" и "система") существовали в рамках единого пространства (Ленинград - Петербург) и времени (начало 70-х - конец 90-х).

В процессе реализации проекта автор руководствовался тезисом Пьера Бурдье, который видел задачу социального исследователя в том, чтобы "... инвестировать теоретическую проблему большой важности в эмпирический объект, хорошо выстроенный (по отношению к общему пространству, в котором он располагается) и освоенный доступными средствами” (Бурдье: 1994, с. 264). Здесь нужно учитывать, что самой, пожалуй, примечательной особенностью социологических понятий является их неопределенность и двусмысленность. И неопределенность эта объясняется не столько подвижностью самой социальной реальности, сколько отсутствием у социологов интереса к процессам образования понятий. Неопределенность проявляется в отсутствии четко выраженных правил употребления понятий и выбора их эмпирических индикаторов (Силвермен, Уолш, Филипсон, Филмер: 1978, с.189-190). С одной стороны, мы попробуем избежать терминологических неточностей при анализе эмпирического материала, уделяя специальное внимание обоснованию понятий, а с другой, на примере конкретного социального феномена, сможем позиционировать такие теоретические конструкты второго порядка как milieu и субкультура. Структура статьи организованна таким образом, что сначала идет описание эмпирического материала, а затем, на его основании, дефинируются понятия.

Практические цели проекта:

- антропологическое описание milieu археологического кружка (поскольку без понимания антропологических характеристик среды невозможен полноценный анализ социальных процессов, происходящих в ней);

- анализ процесса формирования и функционирования данного milieu: одним из самых непростых вопросов социологии малых групп является вопрос о способах и причинах формирования milieu. Важно понять, как функционирует среда, как она развивается во времени, какие факторы и каким образом влияют на ее существование как социальной единицы;

- анализ социальных сетей членов исследуемой среды: важно сравнить композицию социальной сети информантов с их milieu; возможно, это позволит лучше понять место данной среды в их повседневной контактной сети, что, в свою очередь, будет содействовать пониманию роли milieu в жизни его членов.

Теоретическая цель проекта:

- определить соотношение понятий "среда" и "субкультура".

Комплексное решение этих вопросов дает возможность продолжить дискуссию о месте milieu в социальной структуре современного российского общества.

3.

Методы исследования

Цели определяют методы. Решение вышеописанных задач было возможно только в рамках качественной методологии. Это вызвано тем, что изучение milieu требует проникновения в дискурс людей, причисляющих себя к среде. Для этого необходимо получение разносторонней информации об индивидуальном способе конструирования социальной реальности, что фактически невозможно сделать количественными методами.

Изучаемое сообщество на данный момент составляет около 100 человек (эту цифру называли информанты), поэтому стратегия исследования строилась следующим образом: после краткого периода участвующего наблюдения (3), было взято три экспертных неформализованных интервью у людей, занимающих ключевые позиции в среде. После чего был разработан путеводитель проблемно-ориентированного (лейтмотивного) интервью, а затем проинтервьюировано еще двенадцать информантов в январе - апреле 2000 года. Метод интервью позволяет использовать не только собственные наблюдения и заключения, но и опыт людей, непосредственно связанных с предметом исследования (Козина: 1997, с.180-181), то есть дает исследователю возможность понять логику информанта, дает в его руки текст, в котором отражается дискурс информанта (возможно дискурс его milieu), а выявление этого дискурса методологически необходимо для понимания среды.

Особое значение предавалось методу включенного наблюдению, поскольку он создает наибольшую возможность для изучения процессуального характера социальной жизни (Силвермен, Уолш, Филипсон, Филмер: 1978, с.182). Исследователь старался как можно больше уделять внимания участвующему наблюдению, чтобы соотносить материалы интервью с реальностью повседневной жизни членов сообщества.

Таким образом, неформализованное интервью и включенное наблюдение стали основными инструментами исследователя.

Параллельно проводился сбор и анализ личных документов информантов, в частности дневников, фотографий, стенгазет, писем, мемуарных записей, разнообразных художественных произведений. Подобная процедура позволила получить уникальную информацию о жизни сообщества в разные периоды его истории, частично восстановить сленг, представить механизмы формирования его как milieu.

Для исследования социальной сети членов изучаемой среды, девяти информантам были выданы "дневники социальной сети", составленные по адаптированной методике использованной Маркку Лонкила(4) (Lonkila: 1999) для изучения социальной сети петербургских учителей. Информанты заполняли дневники в течение двух недель. После анализа полученных данных с каждым из информантов, заполнявших дневники, было проведено дополнительное интервью, посвященное их социальной сети. Это дало возможность не только уточнить композицию сети, но также совместить ее субъективные оценки в первом проблемно-ориентированном интервью с объективными данными дневников, то есть установить место среды в повседневной сети социальных контактов информантов.

В целях уточнения данных о темпоральной трансформации сети, с одним из ключевых информантов было проведено интервью по списку его гостей (50 человек), который был составлен в середине 80-х годов для приглашения на день рождения. Этот методический эксперимент дополнил картину развития сети, поскольку появилась возможность сопоставить данные, полученные из интервью “по списку” дня рождения 15-летней давности, с реальностью, наблюдаемого в ходе исследования, дня рождения в 2000 году.

Подобная комплексная методическая стратегия исследования породила значительное количество качественного полевого материала, на основании которого строился анализ. При работе над материалами исследования автор старался методически придерживаться замечания Блумера, который считал, что “для того, чтобы идентифицировать и понять жизнь группы, необходимо идентифицировать мир ее объектов; идентификация должна осуществляться в терминах значений, которые имеют объекты в глазах членов группы” (Blumer: 1966, p. 535). Во время сбора полевого материала исследователь старался следовать этому правилу и делал попытки на время утратить собственную идентичность, чтобы воспринять картину мира изучаемого milieu, что было связанно с состоянием, субъективно ощущаемым автором как культурный шок (см. Culture Shock. A reader in modern cultural anthropology / Ed. by Philip K. Bock. New York, 1970; p.11). То есть исследователь чувствовал некоторый дискомфорт и потерянность, очутившись в мире чуждых норм, существующих в системе неизвестных ему культурных значений. Если рассматривать исследователя как инструмент исследования, то это состояние будет первым, хотя и косвенным, доказательством существования в городе некой среды, сформировавшейся в единое социально-культурное пространство, где расположена социальная сеть выходцев из кружка археологии ЛДП-ДТЮ.

4.

"Мы" (антропологическое описание milieu)

Кажется логичным начать поиски ответов на поставленные вопросы с антропологического описания социально-культурного феномена, который мы будем называть "среда археологического кружка ЛДП-ДТЮ". Почему мы используем термин "среда", а не "субкультура" или "референтная группа", будет разъяснено в шестой части данной статьи. На данном этапе удовлетворимся тем, что слово "среда" было использовано самими информантами для определения сообщества(5). Такая структура статьи вызвана потребностью строить обобщения исходя из полевого материала.

Следуя хронологической логике, сначала мы рассмотрим процесс формирования изучаемого сообщества. В нашем случае он непосредственно связан с деятельностью кружка археологии ЛДП, возглавляемого Алексеем Владимировичем Виноградовым. Археологический кружок появился в 1970 году благодаря инициативе заведующего отделом краеведения и туризма ЛДП Усыскина Г.С. и педагогическим талантам его ученика, тогда студента II курса археологического отделения истфака, А.В. Виноградова. Кружок создавался, как и другие, ему подобные, для осуществления внеклассной работы со школьниками и развития у них интереса к науке и к разнообразной “социально-полезной активности”. Однако, как вспоминает Алексей Владимирович, поначалу ни о какой серьезной археологической подготовке речи не шло. Ребят привлекали романтикой походной (полевой) жизни, приключениями и путешествиями. Набор осуществлялся хаотически: Виноградов заходил в школы, которые попадались ему по пути в Университет или Институт археологии, и приглашал учеников во Дворец.

В кружок брали с восьмого класса. В ноябре 1970 года начались занятия, а 5 декабря состоялся первый поход. Этот день принято считать Днем рождения кружка. Пятое декабря постепенно стало внутригрупповым праздником, который отмечается многими кружковцами до сих пор (приезжают даже из других городов). Деятельность кружка протекала в двух формах - занятия во Дворце пионеров и полевая практика на территории Ленинградской области, а потом и Южной Сибири. Именно полевая жизнь стала первоначальным основанием для формирования единства этой группы.

"...вот эти дети из разных районов, в общем, из разных школ постепенно формировались во что-то одно. И вот те люди, с которыми я разговаривал, они сформировались вокруг какой-то общей культуры, и стремлением не только вот выжить в тех экстремальных условиях, которые создавали им вы, да, но при этом выжить ещё красиво, да, выжить с пополнением своих чувств". (Виноградов)

Формированию "МЫ" (общей идентичности) уделялось огромное внимание. К его созданию стремился как сам руководитель кружка, так и его подопечные. Это "МЫ", состоявшее из выделяемого ядра, к которому стремится периферия, складывалось из 12-14 летних детей, складывалось в экстремально-романтических условиях, что и "закалило" (термин Виноградова) сообщество на многие годы. В условиях инореальности походно-экспедиционной жизни Алексей Владимирович быстро стал непререкаемым авторитетом, который, к тому же, множил себя в многочисленных заместителях (командирах, комиссарах отрядов). Археология, романтика костра, с пением, с чтением стихов - то, что любил Шеф (как кружковцы стали называть Виноградова), было глубоко воспринято и развито саэвцами(6) в целые культурные направления, во многом дополнено и углублено. Дети быстро усваивали для себя многосторонние увлечения своего руководителя, подражая ему, учились полевой жизни, переписывали стихи "серебренного века", заучивали песни бардов и археологические термины. Внутри детского коллектива постепенно формировалась своя особая атмосфера. Группа еще в начале своего существования стала дистанцироваться от других молодежных сообществ, в частности, от туристов. Сообщество начало свое формирование следуя принципу "от противного"- "мы не такие как..." На раннем этапе такой подход создавал внешние "границы" (термин A. Cohen: 1985, p.12), укрепляя внутреннее единство.

"Да вот турьё, которые ходят ради того, чтобы набрать категорию и так далее. Для нас с самого начала совершенно неприемлемая такая вещь, понимаешь? Ходить просто для того, чтобы ходить!" (Костя)

Возможно, ребята, унаследовав романтические идеалы шестидесятников(7) , а может быть и эманации "рюкзачной революции" Керуака(8) , стремились позиционировать себя как людей занимающихся делом, наукой, археологией. Хотя в начале этой самой археологии было совсем не много, и разведки археологических памятников часто напоминали обыкновенные походы. Но нам важно понять, что с самого начала сообщество объединила общая деятельность, которая в восприятии участников носила не развлекательный, а во многом научный, общественно значимый характер.

Работа кружка была построена таким образом, что каждую осень осуществлялся новый набор. Складывавшийся коллектив начинал свое деление на "стариков" (ребят предыдущего набора, знавших азы археологии и имевших опыт полевой жизни) и "новичков". Первые обладали авторитетом и даже некоторыми властными полномочиями, поскольку в полевой жизни кружковцы делились на самоуправляющиеся отряды, а Шеф поощрял "стариков" в передаче опыта. Но еще более важной, чем в передаче опыта, была роль "стариков" в создании и передаче мифа, мифа о САЭ как об удивительном сообществе людей, путешественников, романтических интеллектуалов - археологов. Этот миф расширялся и приукрашивался с каждой новой разведкой, с каждой новой экспедицией, с каждым новым призывом во Дворец пионеров. Постепенно появились мифологические герои и, соответственно, набор саг о них. Повседневность в этом мире, не тверда в своем сущностном бытии и открыта воздействию мифических моментов (Груссель: 1986, с. 60). И в данном случае подростковое мифотворчество кружковцев украшало повседневные практики археологических будней и создавало условия для скорой консолидации разрозненных индивидов в единую группу. Один из информантов так описывал свои впечатления от знакомства с "саэвцами":

"Во временном пространстве за ними чувствовались годы каких-то рассказов, про разные разведки, поездки, ситуации и истории, в том числе, какие-то городские рассказы, домашние истории и главное это, огромный мир пространственный был, я сейчас бы сформулировал как культурное пространство, это открытость к очень-очень разным проявлениям культуры. Ну, там музыка, живопись, литература, ну что перечислять, вот все это". (Вася)

Таким образом, наличие общей деятельности, а также мифа, окутывавшего эту деятельность и ее героев дымкой романтизма, создало условия для роста первоначального сообщества.

"Всё заваривалось там, в экспедициях и в каких-то длительных походах". (Тамара)

Это "заваривание" сообщества, превращение разнородной группы в нечто целое происходило в ходе совместной предметно-веществнной деятельности (Попова: 1998, с.16), почти не заметно для самих акторов. Пространство для "предметно- вещественной" деятельности у кружковцев было огромное. Совместное преодоление полевых трудностей сближало подростков.

С каждым годом в кружок записывалось все больше и больше школьников.

"Ко мне записывалось страшное количество народу. Так, я помню особенно в 74 - 75 годы - это был какой-то ужас. Запись за сотню перевалила. Когда первое занятие было, народ стоял просто". (Виноградов)

Кружок стал популярен в городе. Естественным образом возник механизм "отбора кадров", отсева лишних и выкристаллизации будущего ядра. Механизм был прост и заключался в серии изматывающих походов и разведок, изобилующих физическими трудностями и лишениями. К этому прилагалась необходимость соблюдать внутренние нормы и правила, которые постепенно сложились в кружке. Во многом, создателем этих норм был сам Виноградов, но модифицировали и дополняли их дети. Нормы и правила определялись ценностями, которые доминировали в группе. Конечно, в процессе исторического развития сообщества они менялись, но основной набор, заложенный в отроческом возрасте, похоже, не претерпел больших изменений. Эти ценности, которые исследователь выделил исходя из дискурсивного анализа интервью, вращались вокруг трех метафорических образов: "друзья", "путешествия" и "творчество". В рассказах информантов о себе и о своей среде данные слова звучали как ключевые, жизнеобразующие конструкты, используемые для описания особенностей своей повседневности и стереотипов мировосприятия.

"Друзья" - это слово наполнялось особым смыслом. В ходе жизни в поле с ее естественными трудностями, саэвцы создали особые взаимоотношения, основанные на взаимопомощи и согласованных действиях, направленных на общее благо (еду, "сухой сон", быстрое обнаружение археологического памятника и пр.).

"...плечо друга, да, это достаточно важно. Тогда казалось очень важным, мне кажется и сейчас это важно, но тогда это было очень... значимым". (Стас)

Эта атмосфера дружеского взаимодействия отличалась от атмосферы школы или Вуза.

"По силе проявления, по яркости, по разнообразию, вот, разнообразию всех этих проявлений человеческих... археологических тусовка была, "тусовка "- я говорю на более позднем языке, на сайгонском, археологический круг был более..., ну, намного круче, чем то, что я видел вокруг себя". (Вася)

Диссонанс между человеческими отношениями внутри кружка и отношениями во "внешнем мире" отмечают почти все информанты. Особая атмосфера стала тем "социальным магнитом", который скреплял сообщество, заставлял кружковцев тянуться друг к другу, проводить свободное время вместе. Эта постепенно сложившаяся атмосфера дружественности опиралась на формирующиеся общие интересы. Они были связаны с тягой к "путешествиям" и "творчеству".

Образ "путешествия" притягивал своим романтизмом и изначально отсеивал прагматиков.

"Эта среда археологическая вот этого кружка, она почему-то, не почему-то, а в силу ряда причин очень притягивала людей.

Вопрос: Каких причин?

Ответ: А, каких причин? - Потому что люди были занятные, презанятные люди там собирались. Может это археология так притягивает таких всяких прикольных людей, занятных. Таких, знаешь, путешественников. Несколько авантюрного плана что ли. Меня, например, не археология притянула, а я посмотрел на атмосферу, царящую в этом кружке, она мне показалась симпатичной. И мне, я понял, что, пожалуй, здесь мне будет лучше, просто будет лучше и всё, просто будет лучше. Мне здесь хорошо. И я стал туда ходить". (Александр)

Склонность к авантюризму и приключениям, присущая и самому руководителю кружка, считалась важной ценностью и приветствовалась. Причем только на раннем этапе развития сообщества путешествия воспринимались как территориально-пространственные. Потом, на более зрелом этапе, они приобрели "духовный" характер. Это были "путешествия" в мир истории и литературы, в разные культуры и субкультуры, которые проходили на фоне экзотических для обыкновенного школьника практик экспедиционно-полевой жизни, что усиливало влияние субъективного опыта этих "путешествий" на сознание их участников. Потом, став студентами, многие кружковцы начали уже свое, автономное "путешествие" в глубины философии, религии и даже политики. Во многом интерес к таким путешествиям пробудил в ребятах руководитель кружка. Свою роль сыграл и "естественный" отбор. Те, кому "было не интересно", те, кто "не дотягивал" просто уходили. Их место, со следующим набором в кружок, занимали другие. Алексей Владимирович, помимо археологии, знакомил кружковцев с литературой и поэзией. Вечерами, после работы в поле проходили "стихочтения" (термин Виноградова), где Шеф читал стихи несуществующих тогда в школьной программе поэтов "серебряного века". У костра пели запрещенного Галича (конечно, вкупе с другими бардами). Подобные литературные экскурсы не прошли даром. Кружковцы быстро усвоили интерес к культурным ценностям, особенно к тем, которые выходили за рамки стандартного набора советской образовательной системы. У многих даже сложилось представление, что "культура" - это то, что существовало до 1917 года, а потом началась "советчина", что заложило основу еще одной границы (описанной ниже), границы с "советским обывателем".

"Творчество" - еще один дискурсивный код. Поскольку культура стала одним из излюбленных "пространств для путешествий", то вполне естественным оказался интерес к творчеству, к творению культуры. Среди выпускников кружка есть много людей, занимающихся наукой, кое-кто занимается живописью, многие связаны с литературой и журналистикой, с художественной фотографией и другими видами творческой деятельности (см. приложение 1). Творчество воспринималось как стиль жизни, как ее необходимая составляющая. Сама жизнь старательно превращалась в хеппенинг. Как отмечали П. Вайль и А. Генис в своей книге "60-е": "Свобода творчества казалась самой реальной свободой". (Вайль, Генис: 1996, с.198). Тогда, в конце 70-х начале 80-х было так же: в условиях дряхлеющей советской империи свобода могла иметь преимущественно внутренний характер. Молодые юноши и девушки стремились само реализоваться, а сделать это в начале 80-х (без излишнего давления государственных институтов) было возможно лишь в неформальном творчестве. Следовательно, ничего удивительного нет в том, что творчество стало одной из основ существования сообщества. Его пытались ввести даже в повседневные практики, чтобы каждое действие, каждое слово было наполнено своим, нетривиальным смыслом. Кружковцы постоянно играли, что создавало особую атмосферу и внутренний стиль. "В России экстравагантное поведение уже само по себе акт творчества. Быт и был главным жанром нонконформистского искусства” (Вайль, Генис: 1996, с.199).

Сформировавшийся набор ценностей определил нормы, по которым существовало сообщество, постепенно, по мере развития и расширения становясь средой (milieu). В процессе этого генезиса расширения, многие сложившиеся в кружке нормы трансформировались и размывались. Кружковцы взрослели, вступали в контакты с другими ленинградскими сообществами (о контактах с другими сообществами смотри ниже), в изначально узкий круг саэвцев входили новые люди. То, чего нельзя было раньше, становилось возможным сейчас.

На наш взгляд, это вызвано тем, что сообщество, имея в определенный момент возможность превратиться в субкультуру ограниченную нормами, традициями и общим для всех образом жизни (например, в профессионально-корпоративную субкультуру археологов-профессионалов с ограниченным количеством людей, имеющих единый образ жизни и соблюдающих соответствующие ему нормы), стало развиваться в другом направлении. Оно не замкнулось в узком кругу адептов определенного образа жизни, а стало расширяться, включая в себя новых людей определенного (характерного) образа мысли, тогда как образ жизни стал разнообразным и, соответственно, многие нормы стали размытыми. Так и не возникшая субкультура превратилась в milieu, то есть в группу людей с определенным образом мысли, единомышленников (хотя это не значит, что субкультура лишена единомыслия - нет, она просто больше ориентирована на "едино действие", на внешние проявления своей инаковости). Чтобы лучше понять, что есть milieu, важно на конкретном примере продемонстрировать его позицию (положение) в социальной структуре общества, а главное, его динамику, поскольку именно в этом одно из основных отличий среды от субкультуры: milieu все время трансформируется, видоизменяется вместе со временем и личным генезисом составляющих его индивидов, тогда как субкультура (даже самая широкая) скована характерным образом жизни, а следовательно более статична. Мы попробуем проиллюстрировать этот тезис на эмпирическом материале, тогда более явственно будут определены отличия среды от других социально-культурных единиц социума (здесь в первую очередь от субкультуры). Определяя место данной среды в социальной структуре, нужно поставить вопрос о его социальных границах. А прежде чем на него ответить, нам кажется необходимым закончить описание процесса формирования исследуемого сообщества, поскольку в ходе этого формирования и появляются границы.

Кружок существует почти 30 лет и количество людей так или иначе связанных с образованной им средой в разное время ее существования составляет почти 500 человек. Ядро группы(9) , куда входят люди, являющие собой квинтэссенцию особого образа (стиля) мысли и характерных ценностей, сформировалось во второй половине 70-х годов и составляет примерно 20-25 человек, непосредственно связанных узами близкой дружбы. Поколение, предшествовавшее им, не сохранило былого единства во многом потому, что их формирование происходило вокруг туристических ценностей освоения внешнего пространства, тогда как призыв 76-77 годов был в целом ориентирован на освоение пространства внутреннего (на создание некого группового культурного микроклимата) и после прекращения собственно кружковского взаимодействия, продолжал сообщатся на пространстве схожего мировосприятия. Это отмечают многие информанты:

"Мы люди единой формации". (Вадим) Или:

"Собрались случайные или не случайные люди какой-то особой формы, особой конфигурации, как какие-то, как какие-то молекулярные построения, не знаю, как какие-то... особенные, особенной структуры люди". (Александр)

Процесс средообразования растянулся на годы. Всякая социальная структура подбирает себе людей, в которых нуждается для своего функционирования, исключая тем или иным способом тех, кто ей не подходит (Бергер: 1995, с. 172). Эта селекция продолжается и по сей день, но начало ее восходит ко второй половине 70-х.

В 1981 году Виноградов уходит из Дворца пионеров и фактически прекращает осуществлять функции "харизматического лидера". Однако кружок продолжает свое существование, поскольку во Дворце продолжает работу ученица Шефа Тамара Жеглова. Ее первый набор во многом сливается со "стариками" виноградовских выпусков. Транслируемый ими миф о САЭ помогает развивать сложившиеся традиции. Выпускники Тамары Сергей Кузьмин и Михаил Каган тоже создают свои археологические кружки, которые, функционируя некоторое время в рамках сложившихся ранее норм, множат "мир САЭ", дополняя и развивая его, соответственно времени и личностным особенностям своих руководителей. Эти кружки отличались от “виноградовского” или “тамариного”, но сохраняли практическую преемственность.

"Скажем, в семидесятые годы, я понимаю, было настолько душно, настолько душно, что... как бы там любой вот этот живой глоток воспринимался на фоне, то уже в наше время этого уже не было. Большинство каких-то вещей - они были, поскольку доступны, то есть, скажем, если у Шефа, он во многом это изначально как бы делал, создавал такой ореол, создавал там особую атмосферу, то нам нужды в этом не было. Хотя бы потому, что во многом очевидно..., что вот эта культурная среда, вот среда сложившихся вкусов там, предрасположенности, она как бы изначально досталась уже от сибиряков." (Сергей)

"Старики" смешиваются с "новичками", "новички" со "стариками" - сообщество расширяется. Параллельно ядро археологического milieu втягивает в свою орбиту части разных ленинградских сообществ.

"Вот, вхождение в это более общее городское культурное пространство – это такой целый огромный вздох, на несколько лет растянувшийся, и он начинается действительно, наверное, после 79, 80, 81 годов. Поэтому-то я и говорю, что полезно, что распалась чисто “дворцовская общность”. С одной стороны стало неуютно, но с другой стороны... ну, всегда, когда маленький домик распадается, то оказывается что это часть большого дома, вот. Мы почувствовали стены этого большого дома, м-м. Это целый город и вот это неизвестное нам культурное пространство. Тогда мы познакомились не только с "Меридианом", тогда возникло ЛИТО." (Вася)

С конца 1979 года археологическая среда начинает свое слияние с ЛИТО Виктора Сосноры. В 1980 пересекаются с клубами авторской песни "Меридиан" и "Восток". Появляются люди из диссидентской среды, случайные встречи в "Сайгоне" дают новые связи, посещение квартирных выставок и концертов расширяет поле контактов. Совместные походы на лекции Л.Н. Гумилева и В.Е. Холшевникова расширяют круг знакомств.

"Вот появилось ощущение, чрезвычайно важная вещь, появилось тогда ощущение, что узкий, достаточно, но бесконечно – широкий мир – САЭ – экспедиции, вот, он может соседствовать, вот эта галактика может пересекаться и взаимодействовать с другими такими же стратами, такими же мирами, тусовками, группами и вместе образовать какое-то общее культурное пространство." (Вася).

Увеличение контактного пространства в прогрессии увеличивает объем связей и, соответственно, количество людей, попадающих в орбиту milieu. Среда пополнялась своими единомышленниками. Индивид выбирает такой круг общения, который бы поддерживал его самоинтерпретации (Бергер: 1995, с. 167). У саэвцев, с их во многом альтернативной общепринятым нормам самоинтерпретацией, находили себя многие. Присоединяясь к определенной группе, индивид “знает”, что мир такой-то и такой-то. Переходя из одной группы в другую, он должен “знать”, что ранее заблуждался. Каждая группа смотрит на мир со своей колокольни. К каждой роли приколота своя бирка мировоззрения. Выбор той или иной группы означает выбор жить в особом мире (Бергер: 1995, с. 179). Мир САЭ был особым. Во многом он притягивал несоветским, нонконформиским антуражем, который постепенно превратился в одну из характеристик среды.

"Наверное было представление о том, что есть мы, а есть... советский обыватель и важно было, чтобы свой человек, он э-э-э осознавал тоже это отличие, он осознанно был не массой, а как бы получалось, что вне, или выше, или... , вот. Был другим. Да, осознанно другим, если человек был не очень осознанно другим, это просто, вот вы ребята хорошие, я вместе с вами тоже буду. Этого, думаю, мало, этого недостаточно". (Вася)

Граница "МЫ" / "советский обыватель" возникла, конечно, не сразу. Она и не могла изначально возникнуть. Большинство семей, из которых вышли саэвцы, как раз были семьями "советских обывателей" (информанты характеризовали социально-профессиональную позицию своих родителей следующим образом:

"Мама, мама и папа переехали в город из деревни, из Тверской области. Мама - мед. сестра, кончила медицинское училище, папа - какое-то такое образование очень неопределённое." (Тамара), или:

" Родители из служащих - инженеры." (Кисель),

" По профессии отец - настройщик радиоэлектроники, то есть такой работяга. Вот. А мамаша - инженер-технолог." (Сергей)).

Однако постепенно, по мере формирования общей идентичности, члены кружка, впечатленные досоветской культурой "серебряного века", в поисках общей идентичности стали дистанцировать себя от "обывателя" вообще и от "советского обывателя" в частности. Здесь необходимо отметить, что возникновение этой границы, как и множества других, не происходило на сознательном уровне, это был почти незаметный, автоматический процесс ощущения общего "МЫ", которое отличается от окружающего "ОНИ". То, что сейчас члены кружка в один голос отделяют себя от "советского обывателя", во многом лишь поздняя рационализация.

"Кружок сильно отличался от того, что было вокруг. Потому что это был кружок, который объединял людей просто с гуманитарными интересами без всякой дальнейшей конкретизации. Просто других идеологических ниш для них не было. Мы, которые совершенно напрочь, глухой стеной отгородились от советчины…. По крайней мере, те, которые были в этом кружке. И, конечно, настроение, отношение к советчине было жёстким таким, это какой-то враг постоянный". (Вадим)

Это крайний пример. Другие информанты воспринимали границу менее жестко. Основная масса была скорее не антисоветской, а асоветской. Саэвцы не углублялись в диссидентство как стиль мышления. Скорее они были “вне”. То есть, и советский и диссидентский образ мысли был для них "палкой о двух концах". Эта позиция сродни богемному восприятию в трактовке Вайля и Гениса, которые выделяли андеграунд из самой структуры советского общества, представляя его деятелей как асоциальных персонажей (Вайль, Генис: 1996, с. 199). Однако среду, возникшую вокруг археологического кружка, назвать богемной было бы не совсем верным. Дело в том, что, несмотря на множество схожих черт (неприятие окружающей действительности, хаотичный быт, случайные заработки, презрение к материальным ценностям), эта среда балансировала на грани нонконформизма, но полного ухода от существующей реальности в массе своей не предпринимала. Скорее люди, входящие в это сообщество, создали некий "анклав" между миром обывателей с одной стороны и мирами богемы, диссидентов, разного вида молодежных субкультур с другой.

Например, тесно соприкасаясь с жизнью "Сайгона" и в первой (богемной), и во второй (хипповско-системной) его ипостасях, представители изучаемой среды никогда не сливались с ним полностью. Они дистанцировали себя от богемного мира с его тотальной отстраненностью и самодостаточностью.

"Вот, честно говоря, сайгонские расслабленные молодые люди, считающие себя там... не знаю... верхом какого-то культурного или там... элиты какой-то просто так без тех испытаний и оснований, которые необходимы. Вот... Я думаю да. Я думаю, что просто вот эти все ребята они... вот эти мальчики сайгонские они не отвечали критериям, вообще, которые у нас-то были приняты, говоря для мужской половины. Кроме того, вот эти все сайгонские молодые люди, они.... слишком были индивидуализированы и инфантильны, скажем так. А мы все уже привыкли мыслить себя абсолютно самостоятельными людьми". (Алексей)

Но это не означает, что был какой-то однозначный внутре-средовой стереотип мускулинности. В milieu археологического кружка были люди как раз склонные к системо-сайгонскому образу жизни. Тусуясь в "Сайгоне", разъезжая "стопом", покуривая марихуану и соответственно одеваясь, они для сайгонских все равно оставались "археологами", а главное, они сами не прекращали идентифицировать себя с саэвской средой.

"В: Вообще вот была граница “своих” и “чужих”?

О: Конечно была. Конечно, была. Ну, я думаю, что существовал естественный набор ценностей и убеждений, который определял грань, кто-то “свой” или “чужой”, вот эти ценности.... Ценности, связанные отчасти, наверное, с нонконформизмом. Опять же, с понятием того, что да, есть там "они"," они" - это пэтэушники, допустим или комсомольская элита, ну это уже как для кого, опять же молодёжь диссидентствующая, она всегда была какой-то оппозиционной, естественно.

В: А "мы"?

О: А "мы" - это, мы это романтики, "мы" - это интеллигентные люди, это тоже всегда, в общем, "мы" - это... люди, которые настроены, ну, на работу, работа была значимой. Ну если куда-то ездили, то есть понятно, работа была ценностью естественной. Природа, лес - это ещё одна ценность. Ну, вот то есть если говорить о себе, тогда во всяком случае, (неразб.) тогда конечно это был такой путь ухода, то есть от тогда существовавшей действительности, связанной с комсомолом, с деланьем какой-то советской карьеры и так далее. Ну, вот то, что мы сейчас называем советская жизнь. От этого хотелось быть как можно дальше, а археология давала для этого лучшую возможность. Вот возможность там, не знаю, уехать там из города в лес, заниматься не тем, что происходит вот сейчас, что обрыдло и достало, а тем, что было три тысячи лет тому назад. Вот. И при этом находиться опять же, как бы искусственно ограничить свой круг взаимодействия, своего общения ограничить двадцатью - тридцатью любимыми людьми, как бы минимально вступать во взаимоотношения с теми социума, который был... то есть вот такой совершенно нормальный способ ухода, такой же как для других там был хиппи, но хиппи - это очень радикальная вещь. А это как бы такой всё-таки милый компромисс, то есть с одной стороны ты остаёшься в обществе, не становишься изгоем, маргиналом совсем, но с другой стороны ты находишь такую достаточно закрытую от внешнего мира нишу и в ней существуешь”.(Михаил)

Существуя в качестве некого "анклава" между конформистким и нонконформистким мирами, среда археологического кружка притягивала к себе людей отовсюду(10) . Сами кружковцы воспринимали этот процесс как некую "экспансию саэвкости" (Алексей, Вася) в социально-культурную среду города. Один из информантов так описывал это процесс:

(после ухода Виноградова) "Мы остались предоставленные сами себе и стали появляться новые формы и они были, ну, как бы более разряженное пространство появилось вокруг, но зато там завоевание этого внешнего что ли мира, было более заметным. Сразу - раз: продвинулся на целый кусок, себе отхватил мира внешнего, этого, взрослого, какого-то городского... себе отхватил и сразу поделился со всеми остальными саэвцами и вместе все пошли в какой-то ...

Вопрос: Кусок мира это люди?

Ответ: Кусок мира – это места, люди, это "Меридиан", это ЛИТО, это вот эти дома, где там нас принимали разные тетеньки и дяденьки. Ну вот, такие куски мира, новые знакомства, и вхождение в разные круги, вот".(Вася)

Эта внешняя экспансия не мешала интенсивному внутрисредовому общению. Кружковцы, утратив былое юношеское единство, обзаведясь семьями, работами и прочими обязательствами взрослой жизни, продолжали встречаться, подчас проводя целые ночи в спорах и разговорах. Общение в разных формах и видах стало самоцелью. Члены сообщества посвящали ему большую часть своего свободного времени. То, что Вайль и Генис писали о шестидесятниках, можно смело проецировать на среду, сформировавшуюся вокруг археологического кружка: "Эфемерные радости дружеского общения ценились выше более реальных, но и более громоздких достижений, вроде карьеры или зарплаты. Быть "своим" казалось, да и было, важнее официальных благ". (Вайль, Генис: 1996, с. 70) Новые люди, втянутые в среду, только обогащали и укрепляли сообщество, принимая для себя общегрупповые правила и, стараясь соответствовать принятому уровню, вносили что-то новое, тем самым видоизменяя жизнь среды.

Начало 80-х годов в жизни изучаемого сообщества связано с "путешествием" в новое "культурное поле": многие саэвцы обратились в религию. Церковь и православные традиции стали играть значимую роль в жизни большинства людей, составляющих среду археологического кружка.

"Религиозные вопросы были, там, важнейшими вообще во всей этой истории.... в начале 80-х годов". (Алексей)

Для некоторых православие составило основу новой картины мира, другие принимали его формально, "за компанию", часть осталась на атеистических позициях. "Идеологический плюрализм" такого рода демонстрирует отсутствие существования общих норм, многовариативность внутренней жизни сообщества. Обращение в православие дало новый импульс, еще больше оживило внутригрупповое общение, породило новые формы совместной жизни, например, отмечание религиозных праздников. Люди открыли для себя богатство религиозной культуры, стали участвовать в деятельности церкви (кто-то участвует в службе чтецом, кто-то помогает строить и восстанавливать разрушенные храмы, кто-то вообще принял сан). Конечно, в условиях советской жизни, это можно было воспринять и как своеобразную форму протеста, но, если протест и был, то куда в меньшей степени, чем возникшая потребность упорядочить окружающий мир исходя из христианской парадигмы. И сейчас православие составляет основу мировоззрения значительной части членов среды, что, конечно, некоторым образом маркирует сообщество.

Когда в середине 80-х грянула перестройка, люди из археологического кружка начали осваивать еще одно новое пространство - политическое. В 1986 году ими была создана общественная организация, которая стала известна как "Группа спасения памятников истории и культуры". Это было первое общественное объединение в Ленинграде, созданное инициативой "снизу", без непосредственного патронажа ВЛКСМ или КПСС. В ее задачи входило спасение и охрана разрушаемых памятников истории и культуры Ленинграда, а целью было создание организации альтернативной официально-советским "общественным объединениям", способной самостоятельно решать самые разные общественные и политические задачи. Наиболее известные акции, проводимые группой, связаны с защитой от сноса дома Дельвига на Владимирской площади, гостиницы "Англетер", проведение карнавализированных экскурсий по "Петербургу Достоевского", участие в создании Интерьерного театра Беляка. В социальном смысле включение изначально аполитичного сообщества в общественно-политическую жизнь города породило новые формы жизнедеятельности и создало условия для возникновения новых контактов. Среда, точнее ее малая часть, впервые создала формальный институт. Однако важно отметить, что это был институт "для среды", а не "среда для института", то есть "Группа спасения" была лишь институциональной формой проявления среды, но не ее содержанием. Далеко не все члены разросшегося в первую половину 80-х годов сообщества приняли участие в общественно-политический мероприятиях. Для многих неучастие, отстраненность от общественной жизни оставалось важным жизненным принципом. Но то, что некоторая группа из совокупного сообщества приняла участие в политической жизни, не только раскололо саэвцев, но, наоборот, расширило их среду, а в итоге - укрепило. Надо отметить, что и в такой практически-деловой сфере деятельности как политика, саэвцы сохранили те творческие принципы отношения с миром, которые были характерны для их среды.

"Каждое наше мероприятие было хеппенингом собственно, это был... это была... акция художественная". (Алексей)

Политические митинги и шествия принимали форму карнавала, заседания и выступления превращались в хеппенинги. Таким образом, члены среды не впитывали сложившиеся нормы окружающего мира, стараясь навязать ему свои правила взаимодействия. Вероятно, такой подход как раз и позволил изучаемому сообществу сохраниться в период социальной трансформации. Внутренние правила, на основании которых строилась общая идентичность, оказались достаточно прочными и выдержали натиск внешних социально-экономических катаклизмов. То есть, несмотря на изменение общественных, политических и экономических условий единомыслие среды не разрушилось, люди в основном сохранили схожее мировосприятие и межличностные связи.

Справедливости ради нужно отметить, что конец 80-х и даже в большей степени начало 90-х были для членов сообщества нелегким временем. Тогда многие почувствовали растерянность, наверное, естественную при утрате прежнего социального порядка. Граница избранности (асоветскость), созданная благодаря обладанию неким "запретным" знанием, в значительной степени стала призрачной. Источники этого знания - самиздат ("вата"), закрытые для массы концерты и выставки - стали фактически общедоступны. Они перестали играть роль механизма воспроизводства общей идентичности. В постсоветском обществе постепенно сложились новые “правила игры”. Эти правила, ориентированные на достижение успеха, прежде всего в его материальном (денежном) выражении, были изначально чужды среде археологического кружка, где отношение к "презренному металлу" традиционно было несерьезным:

"Честно говоря, на зарабатование каких-то больших денег никто ориентирован не был. По тем временам это было и не нужно. Любой зарплаты, более или менее стабильной, хватало на то, чтобы с голоду не умереть, ну я не знаю, быть худо-бедно одетой". (Тамара)

В советское время, с его системой усредненного распределения, эти люди были лишены забот о хлебе насущном. Стипендии, зарплаты смотрителя музея, библиотекаря, кочегара вполне хватало для обеспечения прожиточного минимума. Можно было позволить себе жить "нематериальными ценностями". С разрастанием масштабов экономического кризиса и с переходом к рыночной экономике это становилось все сложнее. Многим пришлось всерьез заняться поиском оплачиваемой работы. Это естественным образом сократило объемы общения. Некоторые люди фактически покинули сообщество, или отошли на "периферию сообщества". Однако основная масса продолжала сохранять тесные межличностные связи. Во многом они носили характер взаимопомощи и групповой поддержки (солидарности). Например, в трудоустройстве саэвцы старались действовать согласованно, то есть оказывали друг другу помощь в этом нелегком деле, искали работу в одних и тех же организациях.

"Как правило, никто по одному нигде не работал и не учился, обязательно так как-то еще себе кого-то брали в компанию, так что вот, потому что очень хочется рядом иметь своего, вот или находили рядом, и везде как бы такие филиалы, в общем, все кого-то вербовали, получалось, и втягивали". (Вася)

В конце 80-х начале 90-х годов некоторым выпускникам кружка удалось создать собственные экспедиции в Южной Сибири и на Северо-западе. Естественно, что значительную часть их сотрудников составили члены изучаемой среды. Появились и новые люди. В экспедициях во многом воспроизводились традиции кружка Виноградова. Это было не столько научное мероприятие, сколько приятная возможность в наиболее полном виде реализовывать характерный для сообщества образ жизни. Снова ссылаясь на Вайля и Гениса, хочется провести параллель: "В 60-е культ общения распространился на все структуры общества. Акцент сместился с труда на досуг. Вернее, досуг включил в себя труд. Будь то бригада строителей, геологическая партия или научно-исследовательский институт - атмосфера дружеского взаимопонимания казалась куда важнее производственных задач." (Вайль, Генис: 1996, с. 69) Собственные экспедиции стали "оазисом", внутри которого можно было жить своим миром и людскими взаимоотношениями в нем, не напрягаясь их несоответствием с общераспространенными.

"Но для меня даже у Китайца в экспедиции, у Сержа там, было такое ощущение, что это, ну, несколько такое патриархальное как бы организация, ну как родовая. Семейная, ну не семейная, а вот когда люди родные, близкие. Не просто даже свои. Это для меня до сих пор так. Не родственники, а вот свои, близкие, любимые все. И все друг для друга готовы сделать всё, что можно". (Яна)

Экспедиции вновь стали способом воспроизводства общей идентичности.

"Таким образом, еще один этап, еще один вектор экспансии... это вот был через... экспедиции, который до сих пор продолжается". (Алексей)

То есть, "экспансии" как освоения в чем-то новой формы (раньше у саэвцев не было экспедиций, где начальники принадлежали их среде), освоением нового "людского материала", который попадал в эти экспедиции со стороны.

"У нас появилось огромное время, огромные возможности для того, чтобы пожить самим с теми людьми, с какими нам хочется... своей жизнью. Но в то же время, поскольку невозможно ограничиться одними и теми же людьми... только в экспедиции, которые уже есть на примете.... у каждого своя жизнь, все такое в этом роде, то начали там появляться люди, которые приживались уже в экспедиции". (Алексей)

Археологические экспедиции всегда были очень важной частью жизни этих людей (хотя среди них есть индивиды не побывавшие ни в одной экспедиции). Дело в том, что они во многом определяют специфический ритм сообщества. Здесь нужно отметить одну из особенностей присущих образу жизни многих членов данной среды - это "сезонность", то есть организация времени таким образом, чтобы во время археологического сезона иметь возможность уезжать в поле. Это касается не только профессиональных археологов. Врачи, фотографы, учителя, помощники депутатов, художники, журналисты и кочегары, входящие в описываемую группу, тоже живут сезонами, даже если не участвуют в раскопках (если они не едут, они все равно на время лишаются привычного общества, что, конечно, маркирует сезон).

Обобщая вышеизложенное, мы можем сказать, что сообщество, сформировавшись в недрах кружка археологии ЛДП, и, в силу общей социализации, переросло в некоторую группу единомышленников, которая в процессе вхождения в различные городские субкультуры, организации, литературные объединения их частично ассимилировала, превращаясь по мере своего развития в особую среду. Возможно ассимиляция других сообществ, а не растворение в них, было вызвано постоянным наличием различных форм совместной деятельности. Это могли быть и экспедиции, и ЛИТО, и "Группа спасения". Среда все время создавала общие формы для взаимодействия, что позволяло ей сохранить себя и ассимилировать другие сообщества, которые родившись из одной формы (например, ЛИТО) распадались вместе с ней, прекращая существование в качестве социальной единицы.

На настоящий момент многие формы совместного существования ушли в прошлое: ЛИТО Сосноры распалось, "Сайгон" как пространство публичного общения перестал существовать, "Группа спасения" к концу 80-х прекратила активную деятельность и постепенно сошла на нет. Что касается экспедиций, основанных на рубеже 80-х - 90-х годов, то некоторые из них продолжают функционировать и в настоящее время, хотя в значительно более ограниченном виде. Но среда продолжает жить. Ее количественное измерение на настоящий момент составляет примерно 100 человек. Сейчас основными формами совместного бытия являются археологические экспедиции, а также многочисленные праздники. Помимо общепринятых Рождества, Пасхи, Нового года, а также колоссального количества Дней рождений, которые из-за широты круга, в среднем отмечаются пять - шесть раз в месяц(11) , в milieu существуют свои особые праздничные дни, которые традиционно стараются провести вместе. Это в первую очередь даты связанные с кружком археологии и людьми, ставшими за годы развития среды ключевыми фигурами. К такого рода событиями относится уже упоминаемый День рождения кружка, День археолога, День рождения любимого всеми поэта Н. С. Гумилева(12) , Тувинский новый год (поскольку основные раскопки проводятся на территории этой Центрально-азиатской республики), трагические даты гибели друзей. Есть даты отмечаемые частью членов среды: День рождения "Группы спасения", день "сноса Англетера"(13) , некоторые отмечают "день антианонимных алкоголиков"(14). Иногда устраиваются разовые акции, например, выставки входящих в сообщество художников и фотографов, "Эра Водолея"(15) и т.п. Индивиды в ходе подобных мероприятий снова и снова самоидентифицируются с своей группой. Такие праздники очень важны для сохранения единого социального пространства.

Это пространство также создают особые места, точки на карте города и страны, где пересекаются люди одной среды. География этих мест постепенно менялась. Сначала это был Дворец пионеров, истфак ЛГУ и фотолаборатория на Васильевском острове. Затем, по мере укрепления социальных контактов внутри формирующейся среды, туда вошли квартиры ряда ключевых фигур сообщества. Потом местами встреч и общения стали городские кафе (прежде всего "Торты" и "Сайгон", а также "Кривая рожа" (кафе "Улыбка") и "Лягушатник" (мороженица на Невском проспекте)). Некоторое время в географию среды входили клубы самодеятельной (авторской) песни "Меридиан" и "Восток", а также ЛИТО Сосноры (ДК им. Цурюпы). Пространством жизнедеятельности стали улицы и проходные дворы Ленинграда (прогулки по городу были одной из популярнейших форм времяпровождения). Со второй половины 80-х особую роль стал играть дачный поселок Комарово(16), традиционное для ленинградской интеллигенции место загородного отдыха.

Поскольку слово "путешествие" являлось одним из кодов данного сообщества, вполне понятно, что география общесредовых мест не ограничивалась пространством Петербурга и его пригородов. Значимыми перекрестками совместной жизни этих людей стали Тува, Хакасия, Крым, Северный Кавказ, некоторые районы Северо-западного региона. В перемещениях между “средовыми точками” проходила и проходит жизнь членов сообщества. Эти точки наделялись особым значением "своих мест", в сознании саэвцев они обладали особой аурой, с ними связаны общие воспоминания и планы на будущее (места встречи, предполагаемые маршруты прогулок и путешествий, проекты экспедиций).

Заканчивая антропологическое описание среды, родившейся из археологического кружка Виноградова, важно понять, чем эта она является для социальных единиц, для людей ее составляющих, какое место занимает в пространстве их повседневной жизни? Ответив на эти вопросы, мы сможем на конкретном примере увидеть отличие среды и субкультуры, понять некоторые аспекты существования социально - психологического феномена milieu. Ответ получится двусоставным: сначала мы проанализируем выдержки из интервью, где члены среды высказывают свое отношение к ней, и попытаемся деконструировать смысл оценочных нарративов, а затем, чтобы более точно определить роль среды в повседневной жизни информантов, проведем анализ материалов дневников и интервью по ним (часть 5).

Приступая к нарративному анализу, приведем несколько высказываний информантов о характере внутрисредовых взаимоотношений:

"Ну, у меня, видимо, первоначально сложилось... такое устойчивое, нет, это я сейчас понимаю, тогда я, конечно, не понимала, очень устойчивое отношение к этому кругу людей, как к своим очень близким, родным людям. Я ощущаю на самом деле больше, чем кровное родство там. У меня есть братья и сёстры, я их тысячу лет не вижу, и которые существуют Бог знает где". (Татьяна)

В нарративе мы видим, как минимум, два важных момента. Первое: информант противопоставляет свои отношения с кровными родственниками взаимоотношениям с членами среды, называя последних "близкими, родными людьми", тем самым перенося термины родства на социальные взаимоотношения единомышленников. То есть, можно сказать, что информант ощущает среду "семьей", демонстрируя большую личную значимость "идеологического родства" по отношению к кровно-семейному. Второе, информант оговаривается: " у меня видимо первоначально сложилось... такое устойчивое, нет, это я сейчас понимаю, тогда я, конечно, не понимала", когда говорит о темпоральном измерении своего "понимания". Смысл оговорки в том, что понимание "социального родства" со средой пришло со временем: "тогда я, конечно, не понимала". Оно возникло в процессе совместной жизнедеятельности. То есть, процесс самоидентификации с группой зависит от времени. Люди, с которыми столько пережито вместе, уже не просто друзья, приятели, это нечто большее - родственники, которые, как известно, "навсегда".

Теперь другой нарратив:

" Другое дело там, что мы настолько давно общаемся с саэвцами, что мы уже просто родные, это уже почти как родственники. И, понимаешь, там я конечно буду гораздо больше переживать там за какие-нибудь там проблемы у Костика или там у Вовочки или не знаю там или ещё у кого, чем у человека, с которым я там познакомился недавно. Но это не значит, что общение сводится только к ним, нет, просто к ним я (пауза) они - родные, это совершенно другой уровень". (Стас)

В "мужском" нарративе мы видим тот же способ описания отношений, что и в предыдущем, "женском" (что устраняет подозрения в возможной излишней эмоциональности). Но здесь противопоставление основывается на иной оппозиции: "старые друзья" ("саэвцы") - "новые знакомые" ("человек, с которым я познакомился недавно"). Опять темпоральный тип объяснения близких отношений. Из-за того, что информант знает "саэвцев" не один десяток лет, его отношения с ними находятся на "совсем другом уровне". То есть можно предположить, что в среде существует такой тип взаимодействия, когда мелкие несогласия, противоречия интересов или взаимные обиды не способны разрушить внутресредовые связи. Здесь следует отметить еще один момент: информант оценивает свои отношения категорией "переживать". Переживать - это значит "жить вместе", "совместно преодолевать трудности", "беспокоиться о ком-либо". Это хорошая иллюстрация к характеру взаимоотношений внутри исследуемой среды.

Еще один из информантов так определяет внутригрупповые отношения:

"Просто вот это и было любовью между всеми и со всеми. Если у меня сейчас есть, что-нибудь возникает, кто-нибудь меня спрашивает: ”А вообще бывает ?”, я могу сказать:”Да, бывает.” (Инна)

Здесь мы видим определение внутрисредовых отношений из несколько иной перспективы: "любовь между всеми и со всеми". Из текста интервью становится ясно, что речь идет о христианской любви, отсюда и пассаж "бывает - не бывает". Информант описывает внутреннюю атмосферу, царившую в сообществе в начале 80-х годов, и использует для ее определения термин "любовь", подчеркивая тем самым глубину и интимность отношений. Риторический оборот "Да, бывает" может означать уникальность атмосферы, которая ушла в прошлое.

"...так настоялось всё это уже, что не смотря на то, что мы редко общаемся, этого достаточно. Ничего не меняется. Любовь и связь, она не уходит". (Тамара)

В данном высказывании слово " настоялось" подчеркивает крепость длительных "связей", отсутствие необходимости в частотном общении, поскольку " Ничего не меняется", то есть ничто не способно уже испортить, сломать сложившиеся отношения. Здесь опять встречается определение "любовь" в качестве характеристики существующих отношений. И, следует отметить, что это типично для многих интервью.

Последний нарратив, который мы рассмотрим:

"Мы общаемся друг с другом, потому что никому не надо объяснять..... ничего лишнего, потому что все друг друга понимают, это самое, что они понимают, ну, как бы сказать... втыкаются в нечто общее. Ну как это сказать... никакого напряга в отношениях нету... что .... не только просто там, я не знаю, набор каких-то знаний, но и набор, я бы сказал, чувств, качеств. Да.... Прежде всего, наверное, чувств все-таки определенных, потому что... были какие- то, я не знаю, моральные принципы, может быть... (Алексей)

Информант описывает среду как сообщество людей, наполненных взаимопониманием ("никому не надо объяснять..... ничего лишнего, потому что все друг друга понимают <....> втыкаются в нечто общее."). Это взаимопонимание, эта общая тональность, выраженная в общих знаниях, разделяемых чувствах, принимаемых моральных принципах маркирует данных людей, как принадлежащих к единой среде и общей социальной сети (тема социальной сети членов исследуемой среды будет освещена в пятой части).

Таким образом, рассматривая разные метафоры, используемые информантами для определения своих связей со своей средой, мы можем придти к выводу, что во многом эти отношения похожи на связь индивида с референтной группой. Брегер определял референтную группу как "общность людей, чьи мнения, убеждения и способы действий являются решающими при формировании наших собственных мнений, убеждений и способов действий. Референтная группа дает нам образец для подражания и сравнения. В частности она дает нам особую точку зрения на социальную реальность..." (Брегер: 1995, с. 178). Однако, в силу значительных размеров изучаемого сообщества (около 100 человек), описывать его как референтную группу представляется несколько неадекватным. Кроме того, сообщество далеко не однородно и для разных индивидов содержит разные референтные группы, которые объединены в общую среду.

Наши информанты, описывая внутригрупповые отношения, используют метафоры "семьи", "дома", "любви между всеми и со всеми", "своей среды", "нашего круга" как бы подчеркивая особое личное значение внутресредовых отношений. Прежде всего это касается "ядра milieu", того, что В. Радаев и О. Шкаратан называли "первичной группой" (Радаев, Шкаратан: 1996,с. 16) Их взаимодействие происходит в рамках "общинных отношений", которые Л. Ионин, следуя Теннису, противопоставляет "общественным" (Ионин: 1996, с.26). Чем дальше индивид находится от "ядра", тем более его отношения с членами среды носят общественно формальный характер. Хотя, при этом, общая идентичность может сохраняться.

На примере данной среды, мы видим, что границы подобных "социальных организмов" достаточно расплывчаты, и нанести их на "социальную карту" нелегко. Границы носят внутренний, упрощая, можно сказать, "идеологический" характер, к тому же, по мере развития среды, они меняются. Поэтому не только исследователю, но и самим членам сообщества иногда бывает сложно себя позиционировать. В этом, на наш взгляд, еще одно отличие среды от субкультуры, где границы существуют более наглядно. Приведем несколько цитат из интервью. Например, один из информантов так отвечает на вопрос о процессе формирования milieu:

Вопрос: Скажи, пожалуйста, а как принимали новых членов?

Ответ: Как принимали... Так и принимали

Вопрос: С распростертыми объятиями или присматривались?

Ответ: Я думаю, что присматривались. Просто...

Вопрос: К чему?

Ответ: Какой уровень у человека.

Вопрос: Чем он определялся?

Ответ: Образом мыслей.

Вопрос: А какой он должен быть?

Ответ: А так как я сказал, то есть он должен был быть определенно... наверное, наверное, но это опять-таки все было не формализовано... он должен был совершенно душевно встраиваться в эту... общую канву и при этом понимать вообще... о чем речь идет. Потому что... если человек не обладает определенным культурным запасом, так сказать, он вообще даже не понял бы в принципе что там вообще происходит.... какие там... я не знаю... какие люди возникают, какие ассоциации, с какими то литературными произведениями и все такое…” (Алексей)

То есть информант выделяет критерии "своего"/"чужого", но они достаточно неопределенны: "культурный уровень", "образ мысли", "должен понимать о чем идет речь". На вопрос о том, каким должен быть характерный для члена среды образ мысли, информант затрудняется дать однозначный ответ, что можно интерпретировать как отсутствие рефлексии, как некое фоновое знание, которое из-за "автоматичности процесса идентификации" (Бергер: 1995, с. 172) трудно вербализировать. Еще один пример:

"Вообще очень открытый был круг. Но открытый... для людей... вот это сложнее всего, конечно. Вот признак, по которому, вот были определённые люди, которых явно надо было звать к себе, и определить, по какому признаку, было безумно трудно. В смысле назвать..." (Инна)

Здесь мы видим те же сложности с вербализацией общих признаков, что и в предыдущем нарративе. По каким критериям шло формирование этой среды? Что делало человека "своим"? На эти вопросы членам среды ответить нелегко. Отсутствие общих формальных признаков сообщества позволяет нам утверждать, что оно может быть определено в качестве среды (но не субкультуры), где вокруг небольшого "ядра" постепенно сформировался круг индивидов, которые имели сходные с "ядром" ментальные установки (мировоззрения, картины мира, идеологические предпочтения), но разный стиль жизни.

Подводя итоговую черту под антропологическим описанием среды, сформировавшейся вокруг археологического кружка ЛДП-ДТЮ, мы возьмем на себя смелость обозначить некоторые признаки, в определенном смысле выделяющие среду сформировавшуюся вокруг археологического кружка ЛДП из социума.

1. Люди, входящие в изучаемое сообщество склонны к всевозможному творчеству, которое часто не имеет материального выражения, а существует как норма мировосприятия (альтернативная картина мира).

2. Они не ориентированны на карьеру и меркантильные ценности материального накопления (что не мешает некоторым из них быть в этом смысле весьма успешными).

3. Обще групповой ценностью (и даже потребностью) можно считать общение, понимаемое как эмоционально-интеллектуальная деятельность.

4. В среде распространено очень серьезное и даже трепетное отношение к своему общему прошлому (что подтверждается хранением целых архивов, состоящих из писем, записочек, художественных текстов, фотографий и пр., а также заказом данной работы), которое укрепляет внутрисредовую идентичность.

Признаков, маркирующих среду, в целом, относительно немного, что вызвано отсутствием единого образа жизни, общих для всех практик повседневности, по которым так легко можно выявить субкультурные сообщества. В среде же социальное единство носит внутренний, скрытый характер.

5.

Чтобы узнать, как это единство проявляет себя в повседневной жизни информантов, исследователь обратился к методике "дневников социальной сети". Смысл этого метода заключается в возможности анализировать повседневную контактную сеть информантов, которая фиксируется ими в дневнике на протяжении двух недель. Получение этих данных дало исследователю возможность сравнить субъективные оценки информантов в первом проблемно-ориентированном интервью с объективными данными дневников и установить место среды в повседневной сети социальных контактов. Дневники помогали нам заполнить лакуны во включенном наблюдении. В них фиксировалась повседневная жизнь информантов, понимание которой необходимо для создания объективной картины исследуемой среды, которую можно рассматривать и как локальную сеть. Гамбета определял сети, как "стабильные модели непосредственного взаимодействия между людьми", (Gambetta: 1988, p. 213). Мы можем рассматривать их как социально-эмпирическую проекцию идеологического конструкта среды. Иначе говоря, сети, в нашем контексте, являются практическим наполнением ощущаемого информантами ментального единства. "...сети и идентичность образуют петлю положительной обратной связи" ( Рона-Тас: 1999, с. 402). Используя сетевой анализ, исследователь корректировал свои представления об идентичности информантов, сформировавшиеся в ходе анализа проблемно-ориентированных интервью с помощью фактических данных, характеризующих их идентичность, конструируемую социальной сетью повседневных контпактов. То есть была сделана попытка совместить самоидентификации информантов в роли(17) "друзей", "близких, родных людей" (которыми изобиловали проблемно - ориентированные интервью) с их параллельными ролями "семьянина", "профессионала", "родственника" (которые воспроизводятся в ходе социальных контактов с людьми, не входящими в среду).

Дневники вели девять человек. Их заполнение велось фактически параллельно, в одно и то же время, что помогло проверить тщательность информантов в фиксации контактов, поскольку их встречи, телефонные разговоры друг с другом были нередки. С каждым, из заполнивших дневники, было проведено интервью, посвященное их сети. Интервью проводилось по материалам дневника. Такая схема давала возможность избежать естественных ошибок в интерпретации, позволяла дополнить материалы дневника оценками и комментариями его автора.

Комплексный анализ проблемно-ориентированного интервью, дневника и интервью по дневнику дал исследователю возможность более детально представить себе механизм функционирования среды в рамках контактной сети, а также понять ее место в повседневной жизни информантов.

Дневники продемонстрировали значительно более широкое поле социальных контактов, чем проблемно-ориентированные интервью. Отличался и состав сети. В проблемно-ориентированном интервью в основном упоминались "дружественно-средовые" отношения, что естественно, учитывая фокус интервью. В дневники вошли люди, с которыми у наших информантов существуют "родственно-семейные связи", "профессионально-трудовые контакты", "соседские отношения". Количество людей, о которых рассказывалось в совокупности девяти проблемно-ориентированных интервью, приравнивается к 72. Наиболее часто упоминаемые личности совпадают (19 человек). Видимо, они и образуют "ядро" сообщества. В дневниках социальной сети картина несколько иная. В них в совокупности упоминается 236 человек, контакты с 35-тью из них зафиксированы как минимум в двух дневниках, с 26 - в трех, с 13 - в четырех. Частотность контактов дает основания предполагать, что встречающиеся в разных дневниках люди входят в среду. Их состав в целом соответствует набору людей, упоминаемых в проблемно-ориентированных интервью. Хотя есть и отличия. Среди личностей, встречающихся в дневниках, нет индивидов, которые когда то, на определенном этапе жизни сообщества играли в нем ведущие роли, но потом, по разным причинам (выезд на ПМЖ в другое государство, выход из среды по различным личным мотивам) покинули среду. О них часто и подробно говорилось в проблемно-ориентированных интервью, и, возможно, для дискурса среды они по-прежнему остаются составляющей частью "мира САЭ", но в повседневной жизни информантов их нет. Зато в дневниках отражено значительное количество людей (183 человека) не упомянутых в проблемно-ориентированных интервью, но это не значит, что они отсутствуют в общесредовом дискурсе. Интервью по материалам дневников показали, что люди, не попавшие в первое большое интервью, но контакты, с которыми зафиксированы в дневнике, все равно, в какой-то степени связаны со средой, хотя возможно и не играют в ней основных ролей, находясь на периферии сообщества. Второе интервью (по дневнику) подтвердило предположение исследователя о том, что сеть среды, сформировавшейся вокруг археологического кружка достаточно плотная. Упрощая, можно сказать, что добрая половина людей, попавших в девять дневников наших информантов, если лично не знакомы, то наверняка слышали о существовании друг друга. Сети, созданные раньше, сильно влияют на те, что были созданы позднее. (Рона-Тас: 1999, с. 404). В антропологическом описании среды мы пытались показать процесс формирования и роста сообщества. Это, по сути, был процесс создания единой сети, где дружеские, семейные, профессиональные, соседские и прочие сегменты сети перемешались между собой и образовали общее социальное пространство с центром в "ядре среды". Новые связи создаются на основании существовавших ранее. Социальные связи, составляющие сеть среда археологического кружка, носят в основном полифункциональных характер. То есть связь, в зависимости от ситуации, может быть использована по-разному: и для перевозки мебели, и для поиска работы, и для дружеского общения. На периферии среды расположены монофункциональные связи, например, только для поиска работы или только для юридической консультации. Это, по большей части, индивидуальные, а не общесредовые связи.

Эмоциональную основу данной сети (впрочем, как и любой другой) составляет взаимное доверие. Доверие - это валюта сетей. (Рона-Тас: 1999, с.402) Его наличие, зафиксированное в интервью, позволяет нам говорить о членах данной сети, как о людях обладающих значительным социальным капиталом. Значительным, прежде всего, в силу большого размера сети, следовательно, широких возможностей по ее использованию в качестве ресурса. Индивидуальные ресурсы людей, составляющих среду, сплошь и рядом используются для решения частных проблем друг друга. Это вербализировалось в проблемно-ориентированных интервью, например:

"Вопрос: Взаимопомощь, ну такую я имею ввиду - устройство на работу, информация, или на семейном уровне - вырубить эту стену (разговор о ремонте - Б.Г.)?

Ответ К.: Да, да, да. Я понимаю. Понятно. Конечно! Понимаешь, в чём дело… Если человек, который связан с САЭ позвонит мне и скажет, что ему надо помочь, то в обще-то я не могу отказать.

Вопрос М.(жены К.): Если тебе позвонит человек из твоих знакомых или друзей, который не связан с САЭ, а просто, ты что, откажешь ему?

Ответ К.: Скажем так: гораздо...

Комментарий М: С большей вероятностью.

Ответ К.: ...с большей вероятностью я ему откажу, то есть, скорее всего я ему тоже не откажу, дело в том, что для меня всё-таки человек, как бы связанный всё-таки с САЭ - это не аргумент, это на уровне подсознания всё это возникает.

Вопрос: То есть, на уровне подсознания?

Ответ К.: Ну не могу я как бы человеку, что называется сбросить со счетов! Я не знаю, может Вовочка что-нибудь другое скажет?

Ответ В.: Браток есть браток, блин. Ну, ёлы-палы а?!

Комментарий К.: Ну да.

Ответ В.: Ну так чего ты хочешь? Что у нас ещё есть кроме этих людей".

Наличие взаимопомощи подтверждается материалами дневников, где зафиксированы контакты, в ходе которых члены сети оказывают друг другу эмоциональную, техническую (предоставление машины, лекарств), материальную, информационную (медицинские, научные консультации) помощь и поддержку.

Материалы дневников стали дополнительным доказательством существования общей жизни среды. Многочисленные телефонные и прямые контакты показывают наличие общесредового социального поля, где дружеское общение тесно переплетено с инструментальным. Например, в дневниках зафиксированы несколько дней рождения, где встречались члены среды, правда в несколько разном составе. Также отмечены многочисленные контакты, связанные с обеспечением максимально комфортных условий выздоровления одного из членов среды, пострадавшего в результате несчастного случая. Были мобилизованы все ресурсы: найдены врачи, лекарства, специалисты по иглотерапии. В больницу были доставлены все необходимые для пострадавшего вещи, начиная от костылей, кончая плейером и радиотелефоном. Конечно, больной не был обделен вниманием. Каждый день его навещали в среднем пять-шесть человек, что зафиксировано в его дневнике. Даже, если рассматривать приведенный пример, как исключительный случай, мы можем сослаться на другие дневники, где дружеское общение точно также тесно связанно с инструментальным. Например, встречи посвященные подготовке экспедиции или контакты по поводу перевоза и переноса тяжестей. За две недели у каждого из заполнявших дневник произошло, в среднем, 30-35 контактов с другими членами среды. Тогда как среднее количество контактов с разными акторами сети, зафиксированное в девяти дневниках за две недели, - 63. Эти цифры еще раз подтверждают плотность сети, особенно среди людей близких к "ядру" среды.

В целях уточнения данных о темпоральной трансформации сети с одним из ключевых информантов было проведено интервью по материалу списка его гостей (50 человек), который был составлен в середине 80-х годов для приглашения на день рождения. Нам было важно сравнить сеть члена археологического кружка в период ее максимального расширения с настоящим моментом ее существования. Список гостей являлся своеобразной "лоцией", по которой информант восстанавливал картину своей социальной сети 15-летней давности. Этот методический эксперимент дополнил картину развития сети. В ходе анализа "интервью по списку приглашенных" исследователь пришел к выводу, что композиция сети претерпела некоторые изменения, которые, впрочем, затронули только периферию среды. Люди принадлежащие к "миру Сайгона", вышедшие из различных ЛИТО и других социальных групп, соприкасавшихся с "миром САЭ", постепенно утратили связи с исследуемой средой. Информант не помнит 20 процентов своих гостей. Про других (тоже около 20 %) вспоминает, что они или покинули Петербург ("Кто-то из них уехал просто из страны. Это половина списка всяких сайгоновских людей, но тоже по причине, что уехали. Настя в Москве, Пташа в Америке, Андре в Израиле, Катя Рубина в Израиле. Много уехало". (Вася)), или отошли от сообщества по другим причинам ("Г. с Р. тоже живут особняком. Мы с ними кроме пятого декабря и не видимся". (Вася)). Однако основная масса, приглашенных на День рождения в 1985 году, присутствовала на аналогичном событии (по наблюдениям исследователя) и в году 2000.

Таким образом, опираясь на комплексный анализ проблемно-ориентированного интервью, дневника социальной сети и интервью по дневнику, мы можем утверждать, что:

- среда, сформировавшаяся вокруг археологического кружка ЛДП, существует не только в дискурсивном пространстве, но и в практике совместной повседневной жизни;

- люди, входящие в среду, образуют широкое поле взаимопересекающихся социальных связей сформировавших единую сеть;

- социальные связи "ядра" среды носят полифункциональных характер, а на периферии сообщества - монофункциональный;

- члены среды, имея широкую социальную сеть, обладают значительным социальным капиталом, который позволяет им разрешать многие повседневные проблемы;

- сеть в процессе своего генезиса сильно изменила композицию, однако, в значительной степени, сохранила состав "ядра", тогда как периферия сети почти полностью поменялась.

6.

К вопросу о соотношении понятий субкультура и среда (milieu)

Используя вышеизложенный эмпирический материал, мы попробуем сопоставить понятия "субкультура" и "milieu", "образ жизни" и "образ мысли". Определение понятий является сущностно важной частью социологической работы. От уровня операционализации социологических категорий во многом зависит понимание читателем описываемого эмпирического материала, а также практическое значение работы для научного сообщества. Исследователи - обществоведы часто с недостаточным вниманием относятся к процессу дефиниции, а иногда просто оговаривают свое понимание той или иной категории, тем самым, отсекая все предыдущие значения. В социологической практике нередки случаи, когда схожие социальные явления в разных парадигмах получают разные дефиниции, которые имеют отличные оттенки значения. То есть исследователи, используя их, акцентируют свое внимание на разных аспектах одного и того же процесса или явления(18). Подобная ситуация сложилась и в определении сообществ, которые присутствуют в горизонтальной системе социологических координат. Имеются в виду социальные группы выделенные не по иерархическому (например, классовому или сословному принципу), а по культурному, мировоззренческому признаку. То, что в современном обществе иерархическая структура во многом утратила свое значение отмечали многие социологи (см. например Hradil: 1987; Kreckel: 1992; Ионин: 1996; Теплиц: 1996). Постиндустриальный социум, с характерным для него гарантированным уровнем минимального благосостояния, делится не только по вертикальному (иерархическому), но и по горизонтальному (культурному, мировоззренческому) принципу. Сейчас люди имеют больше возможностей для выбора индивидуального образа жизни и образа мысли, поскольку социально-экономическая дифференциация частично теряет тотальное значение. Именно поэтому особую важность приобретает изучение горизонтальной структуры общества, а такая работа невозможна без рассмотрения уже имеющихся аналитических категорий описывающих эту структуру. В данной статье будут рассмотрены понятия "milieu" и "субкультура" и связанные с ними представления об образе жизни и образе мысли.

Понятие "субкультура" (subculture) впервые использовал Т. Роззак в середине 30-х годов. Он употреблял его для определения таких социальных конструктов как "богема", "золотая молодежь", "земляки" и пр. (Rozzak: 1969). С этого времени термин "субкультура" стали использовать в самых разных конотациях. Можно вполне согласиться с Михаилом Соколовым, что "понятие "субкультура" постигла судьба других наиболее употребимых понятий социальных наук: оно получило множество не вполне четких определений, которые сделали его в высшей степени неоднозначным. Большая часть из них указывает на разные, хотя и одинаково реальные вещи, поэтому затруднительно выделить какое-нибудь в качестве "правильного" и отмести остальные как "неверные" (Соколов М.: 1999, с.16). Разные исследователи использовали понятие "субкультура" в разных конотациях. Например, Брейк определял субкультуру через понятие "нормы" и "стиля жизни", то есть субкультура по Брейку это "нормы, отделенные от общепринятой системы ценностей и способствующие поддержанию и развитию коллективного стиля жизни, также отделенного от традиционного стиля, принятого в данном обществе" (Brake: 1985, p. 13). Б. Филипс дефинирует субкультуру как "систему ожиданий и целей, широко разделяемую внутри некоторой подгруппы общества" (Phillips: 1979 p. 52), тем самым, исходя из веберианской концепции социального ожидания (см. Вебер: 1990, с. 509), он акцентирует внимание на механизме социального взаимодействия отличающую одну группу от другой. К.Т.Теплиц строит определение субкультуры опираясь на перечисление групповых характеристик: “... если она (группа - Б.Г.) достаточно велика, если виды деятельности группы достаточно разнообразны, если группа способна создать свою собственную систему ценностей, убеждений, традиций, наконец, свои собственные средства художественного самовыражения, - по отношению к ней обычно используется термин “субкультура”" (Теплиц: 1996, с. 118). К подобному способу определения прибегает и большинство российских исследователей субкультур. Например, Б.Ерасов:"... под субкультурами в социологии обычно понимают те социальные образования внутри общества, которые отличаются от преобладающей и нормативной культуры по некоторым культурным признакам: обычаям, нормам, ценностным ориентациям, стилям поведения, а иногда и институтам" (Ерасов: 1994, с. 268).

Можно достаточно долго перечислять различные определения субкультуры и при этом смысл понятия будет все больше расширяться, тем самым теряя свое операциональное значение. Термин, который обозначает все что угодно, лишен практического значения. Поэтому мы считаем необходимым выделить те общие фрагменты определений в которых различные их авторы сходятся во мнении. Итак, прежде всего субкультура - это социальная группа, то есть конкретные люди, объединенные чем то в некое сообщество(19). Эта группа выделена из социума набором общих признаков, то есть для признания группы людей субкультурой необходимо доказать общность их отличия, более того они должны сами это отличие осознавать, а в некоторых случаях подчеркивать. Отличия, которые выделяют сообщество в субкультуру лежат, прежде всего, в социально-культурной, а не в социально-экономической плоскости, хотя, конечно, они (эти плоскости) взаимосвязаны и часто пересекаются. Поэтому, обобщая, можно сказать, что эти субкультурные отличия вызваны общим для данной конкретной группы способом конструирования реальности. Таким образом, мы приходим к представлению о том, что субкультура - это социальная группа, обладающая отличным от остального социума (и других субкультур в том числе) способом конструирования реальности и осознающая свое отличие как внутреннее сходство. Способ конструирования реальности (или "картина мира" - (см. Соколов К.: 1996, с. 23)) закреплен своеобразными нормами, обычаями, ценностными ориентациями, традициями и стилями жизни, а в некоторых случаях также сленгом, манерой говорить и одеваться, средствами художественного самовыражения. Если придерживаться вышеизложенного положения, то можно согласиться с утверждением М. Соколова, что каждый человек принадлежит к какой то субкультуре, хотя субкультуры большинства людей не имеют ни самоназвания, ни системы символов обозначающих их границы. (Соколов М.: 1999, с.19), а также с точкой зрения С. Матвеевой, которая представила общество, как орбитальную систему разнообразных субкультур вращающихся на разном расстоянии от некого общекультурного ядра, которое является "базовой субкультурой" (Матвеева: 1987, с. 17)(20). Однако полностью с такой горизонтальной стратификацией общества на бесчисленное множество субкультур согласится не возможно. Прежде всего потому, что далеко не все члены социума способны идентифицировать себя с какой либо одной системой ценностей и норм или с одним раз и навсегда выбранным стилем жизни. В процессе жизни они могут меняться. Можно конечно предположить, что из детской субкультуры человек плавно перекочевал в одну из молодежных субкультур, а затем в одну из взрослых и т.д. Но при этом следует признать, что его способ конструирования реальности многократно менялся. Однако мы предполагаем, что ценности и нормы составляющие "картину мира" обладают определенной инертностью, и быстрая их смена может быть затруднительна для конкретного индивида. Следовательно, существует промежуточный этап, временной разрыв между пребыванием в одной и другой субкультуре. Значит, вероятно, существует некоторое социальное пространство, где находятся люди “еще” или “уже” не принадлежащие ни одной из множества субкультур. К.Соколов в первом томе четырехтомника "Художественная жизнь современного общества" называет это пространство "субкультурной общностью" или "порождающей средой" (Соколов К.: 1996, с. 23). Здесь мы приходим к заключению, что в структуре горизонтальной стратификации общества помимо субкультур существуют и более аморфные социальные образования, которые не так сильно связаны общей "картиной мира", но при этом тоже представляют некоторое единство - это среды (milieu).

Понятие milieu в социологии появилось относительно недавно. Оно, как и субкультура, базируется на идее современной социальной плюрализации, то есть на возможности многовариативных форм существования в обществе. В современном постиндустриальном социуме сосуществуют различные стили(21) и образы жизни (здесь говоря о стиле жизни и образе жизни, мы подразумеваем, что стиль есть внешнее выражение образа жизни). Они находят свое выражение во множестве субкультур и сред. В немецкой дискуссии сложилось представление, что milieu (среда) - это группа единомышленников, людей существующих в рамках схожих "картин мира", у которых сходные ментальные установки и идейные позиции и, следовательно, сходные реакции на внешние условия жизни (см. например Hradil: 1987). Речь идет, например, о либеральном, консервативным, ориентированным на карьеру или альтернативным milieu. Все эти среды отличаются разными менталитетами и разными этическими позициями относительно проблем и вопросов повседневности. Члены социальных milieu сходным образом толкуют свои условия жизни, жилья и работы, особенно часто общаются друг с другом, их действия в повседневной жизни во многом связанны со “своим” milieu (Kreckel: 1992, s. 28). Однако, в отличие от субкультуры, milieu лишено жесткой формализации норм и ценностных установок, в нем далеко не всегда встречается единство образа жизни, скорее людей в milieu объединяет сходство образа мысли. Здесь нужно ответить на один немаловажный вопрос: как взаимосвязаны такие понятия как образ мысли и образ жизни? Обозначает ли схожий образ жизни единый образ мысли? Если рассматривать этот вопрос с марксистких позиций, то - да, несомненно: бытие определяет сознание. Если попытаться ответить на него с феноменологической точки зрения, тогда ответ будет обратным: единый способ конструирования реальности определяет схожий образ жизни. Ответ, возможно, где-то посередине. Эти понятия взаимосвязаны, но их казуальное соотношение установить достаточно сложно. Человек, в процессе повседневной жизни, вырабатывает своего рода правила, на основании которых он интерпретирует окружающую реальность и, соответственно, принимает решения. Эти правила создают практики (Бурьде: 1994, с.40), которые уже автоматически, “за спиной” актора, формируют повседневность его жизни. Можно предположить, что в субкультуре следование нормативному образу жизни порождает схожий образ мысли, а в среде изначальное единомыслие производит в чем-то общий образ жизни. То есть эти социальные формы возникают по разному принципу. Этот тезис требует отдельного рассмотрения, что не в ходит в задачи данной статьи.

Если сравнить "археологическое milieu" с "Сайгонской системой", мы убедимся, что для среды сформировавшейся вокруг археологического кружка ЛДП-ДТЮ граница "своих" и "чужих" была в большей степени маркирована весьма нечеткими категориями "культурного запаса", "образа мысли", чем особой манерой поведения, времепровождения, стилем одежды, сленгом и прочей внешней символикой, которая так важна была для хип-системы. Например, одежда членов исследуемой среды тоже имела некоторые отличия от общепринятой “советской”, но эти отличия были вызваны не стремлением соответствовать единому внутреннему стереотипу, а скорее безденежьем и неприятием официальной моды (одежда саэвцев не была единообразной, то есть она не может рассматриваться в качестве маркирующего признака).

Продолжая сравнение, можно отметить, что среда САЭ отличалась от субкультуры “системы” отсутствием какой либо реальной иерархии. Тем не менее, ее отсутствие не обозначало всеобщего равенства. Просто, в исследуемом milieu, не было единства норм или общей традиции, что, ввиду отсутствия всеми разделяемых категорий престижа, делало невозможным существование общепринятой иерархии. В “системе” же, по свидетельству Щепанской существовало деление на “олдовых хиппи” (старых, обладающих опытом и авторитетом) и просто “пипл” (рядовых членов субкультуры). Были механизмы инициации ("прохождение через трассу"). А в "саэвском" milieu, присутствующая на ранней стадии развития сообщества, инициация через участие в Сибирской экспедиции постепенно утратила значение. Людей впускали в среду по сложно выразимым критериям "общей тональности" (образа мысли).

Далее, одним из маркеров “системного человека” был сленг, который разросся до масштабов параллельного языка. В саэвском milieu исследователем обнаружены лишь рудименты, существовавшего когда-то, а теперь фактически утраченного, протосленга. В силу разнородности среды он быстро утратил свое коммуникативное значение и, во время диффузии археологического кружка с другими городскими сообществами, перестал существовать. Однако, в ходе интервьюирования, исследователь обратил внимание на схожесть языка своих информантов. Интересно, что у женщин, она выражалась больше интонационно, а у мужчин - через устойчивые выражения (схожие обороты речи). Существование интонационных и идиоматических клише говорит о большом объеме внутригруппового общения, в ходе которого такие клише могли появиться. Но нельзя считать эти языковые отличия сколько-нибудь серьезным маркером сообщества, поскольку они фактически незаметны стороннему наблюдателю и вряд ли отмечаются самими членами milieu.

Сам принцип формирования milieu и субкультуры несколько различен. Среда формируется вокруг некой общности в образе мысли, в "картине мира”. Тогда как субкультура - вокруг характерного образа жизни (который, конечно, тоже может быть постулирован, как проекция образа мысли, но, можно предположить, что это мотивация вторичного характера). Иначе говоря, для того, чтобы считаться хиппи (членом "системы"), достаточно было воспроизводить практики принятые в этом субкультурном сообществе. Чтобы считаться членом среды археологического milieu участвовать в общих практиках было мало. Необходимо было соответствовать невербализированному, трудно определимому образу мысли, принятому в данной среде. Повторяя, вышеприведенную цитату из интервью, где информант пытается описать принцип формирования сообщества и говорит, что важно, чтобы принимаемый человек был не просто "не советский обыватель", а: "Был другим. Да, осознано другим, если человек был не очень осознано другим, это просто, вот вы ребята хорошие, я вместе с вами тоже буду. Этого думаю мало, этого недостаточно" (Вася), мы обращаем внимание на выражение "осознанно другим", что на наш взгляд иллюстрирует необходимость соответствия общему образу мысли. Субкультура таких соответствий не требует.

Еще одной характерной особенностью является то, что изучаемая среда, не имея обязательных стандартов единого образа жизни, более динамична в своем "идеологическом" развитии, чем субкультура хип-системы с ее впечатанными в образ жизни нормами. Как отмечают исследователи "Сисиемы": "Состав здесь почти полностью сменяется каждые три - пять лет, но субкультура остается практически неизменной" (Мазурова, Розин: 1991, с. 99). То есть хип-система имела "кадровую динамику", при сохранении традиционного для нее образа жизни, тогда как "археологическое milieu”, видоизменяя образ жизни под влиянием внешних и внутренних факторов, сохраняла "кадры" (ядро). Возможно, что субкультуры, в принципе, более институализированные формы социального взаимодействия, чем milieu. "Институционализация имеет место везде, где осуществляется взаимная типизация опривыченных действий..." (Бергер, Лукман: 1995, с. 92). Например, Соколов отмечал, что "нормы хипповской субкультуры довольно четки и определенны: ясно очерчен круг разрешенных действий, приемлемой одежды, "правильного" отношения к жизни - все остальное вызывает неприятие и осуждение. Можно говорить в этой связи о существовании образа некоего идеального хиппи, ориентироваться на который должен каждый член системы" (Соколов К.: 1996, с. 128). Институты... контролируют человеческое поведение, устанавливая определенные его образцы, которые придают поведению одно из многих, теоретически возможных направлений (Бергер, Лукман: 1995, с. 92-93). Как видно из вышеизложенного антропологического описания "археологического milieu", четких, широко распространенных норм, "разрешенных действий", общего сленга, единого стиля в одежде там не было. Существовавший на раннем этапе формирования среды образ "идеального археолога" в начале 80-х годов потерял свою значимость. (В профессиональном плане из нескольких сотен ребят, прошедших через кружок, археологами стали только 18 человек.) Отсутствие институционализированности межличностных онтошений лишний раз подтверждает, что исследуемое сообщество носит характер среды, а не субкультуры. Это подтверждается и опытом включенного наблюдения, и материалами интервью. Например, такое высказывание:

"Эти люди, ну... характерной чертой было наличие многих степеней свободы. Вот, что хотелось бы отметить: отрицалась какая-то общая норма, не было единого стандарта". (Татьяна)

Или:

"Все это (разные формы совместной жизни - Б.Г.) могло запросто сливаться воедино, разливаться и это доставляло особый как бы кайф и очень многому что ли учило, но не в смысле поучало, но это подготавливало к тому, что бы вообще, но нет ни каких этих рамок, границ, стилевых, все возможно. Двигайся(!), пробуй, существуй во всех формах". (Вася)

То есть, для членов среды не существовало обще обязательных образцов поведения (образа жизни). Самобытность индивида считалось особым достижением и приветствовалось. Один из информантов в беседе после интервью выразил это прямо: "Мы стремились уйти от единообразия" (Вася).

Люди, составляющие сообщество, возникшее вокруг кружка археологии ЛДП-ДТЮ, самым разным образом устроились во "взрослой жизни", но при этом не утратили былого единства. Отсутствие видимой, внешней схожести в образе жизни не означает отсутствие внутренней близости. Она выразилась, прежде всего, в схожем образе мысли, в близком способе видения социальной реальности. Сложности, связанные с выявлением подобного типа сообществ вызваны внутренним, скрытым от глаз внешнего наблюдателя, характером их единства. Если представители субкультур часто сознательно подчеркивают свои отличия и это облегчает исследователю их выявление, то о существовании сред можно узнать лишь случайно, что и произошло в ходе данного проекта.

Сопоставляя понятия “субкультура” и “milieu”, мы можем образно выразить их соотношение, если представим себе айсберг, где надводной частью будет субкультура, а основной, невидимой глазу под водой, - среда. То есть, субкультура - это некая институционализированная квинтэссенция milieu. Однако большинство сред так никогда и не создают субкультур, в силу ограниченности своего состава или же большой схожести внутрисредовых норм с нормами "ядра культуры", то есть с общепринятыми правилами. Они крайне редко становятся объектами внимания социологов и, чаще всего, остаются не нанесенными на "социологическую карту".

7.

Заключение

Данная статья, основанная на материале собранном в январе-июне 2000 года, в значительной степени посвящена описанию процесса формирования и развития среды возникшей вокруг археологического кружка ЛДП. Под средой мы понимаем группу людей объединенных единым образом мысли и осознающих это единство. Описыанное milieu имеет длительную историю. Его рождение датируется второй половиной 70-х годов. Этот процесс произошел под влиянием совместной деятельности в ходе учебы в археологическом кружке Дворца пионеров. Постепенно сформировалось единое для кружковцев мировоззрение, основанное на отличном от окружающих способе конструирования социальной реальности. Вокруг небольшой группы единомышленников возникало самобытное социально-культурное пространство, куда оказались втянуты все новые и новые люди. Они отличались по формальным признакам образа жизни, но были схожи по некоторым, едва уловимым, параметрам образа мысли, которые разным образом влияют на их индивидуальные жизненные проекты. То немногое общее в образе жизни, что удалось увидеть исследователю, может быть выражено в четырех пунктах:

1. Люди входящие в изучаемое сообщество склонны к всевозможному творчеству, которое часто не имеет материального выражения, а существует как норма мировосприятия ("жизнь как творчество").

2. Они не ориентированны на карьеру и меркантильные ценности материального накопления (что не мешает некоторым быть в этом смысле весьма успешными).

3. Общегрупповой ценностью (и даже потребностью) можно считать общение, понимаемое как эмоционально-интеллектуальную деятельность.

4. В среде распространенно очень серьезное и трепетное отношение к своему общему прошлому, которое укрепляет внутрисредовую идентичность.

В повседневной жизни единство среды воплощается в существовании широкой социальной сети, куда входят члены описанного milieu. В ходе анализа дневников социальной сети, а также интервью по ним стало ясно, что:

- среда сформировавшаяся вокруг археологического кружка ЛДП существует не только в дискурсивном пространстве, но и в практике совместной повседневной жизни;

- люди, входящие в среду, образуют широкое поле взаимопересекающихся социальных связей сформировавших единую сеть;

- социальные связи "ядра" среды носят полифункциональных характер, а на периферии сообщества - монофункциональный;

- члены среды, имея широкую социальную сеть, обладают значительным социальным капиталом, который позволяет им разрешать многие повседневные проблемы;

- сеть в процессе своего генезиса сильно изменила композицию, однако, в значительной степени, сохранила состав "ядра", тогда как периферия сети почти полностью поменялась.

Отмеченная динамика (смена периферии сообщества в разные периоды его существования) почти не затронула "ядро" milieu, которое остается неизменным на протяжении двух десятков лет. Изменились формы совместной жизни, материальное и семейное положение членов среды, но единство, скрепленное общим прошлым и схожим образом мысли, сохранилось.

В статье была предпринята попытка рассмотреть на эмпирическом материале процесс формирования и развития milieu, что дало материал для сравнения понятий "среды" и "субкультуры". Акцент делался на отличиях двух теоретических конструктов описывающих горизонтальную стратификацию общества. Резюмируя эти отличия, мы отмечаем что:

- среда формируется и существует благодаря схожему образу мысли ее членов, тогда как субкультура - благодаря общему образу жизни;

- границы среды расплывчаты и проходят в "идеологическом пространстве", а границы субкультур лежат в "поле повседневных практик", и, следовательно, более формализованы и заметны;

- субкультуры обладают внутренней иерархической структурой, а среды – нет;

- субкультуры в большей степени зависят от характерных форм социального действия, чем от самих деятелей (акторов), milieu же видоизменяет формы сохраняя деятелей (то есть, для субкультур характерна “экстенсивная кадровая динамика", а для сред – “интенсивная”).

Говоря об отличиях, необходимо признать, что социальные феномены,
описываемые посредством понятий "субкультура" и “milieu”, во много схожи. Их соотношение метафорически можно выразить, как соотношение надводной (ограниченной и видимой) и подводной (размытой и фактически незаметной глазу) части айсберга. Следует отметить, что такое
соотношение не подразумевает иерархии. Среды и субкультуры находятся в горизонтальной перспективе. И как среда, формируя единый для своих членов образ жизни, может превратиться в субкультуру, так и субкультура, утрачивая общие практики, может принять форму среды.

Опираясь на эти скромные предположения, важно отметить, что работа по дальнейшей операционализации понятий описывающих горизонтальную стратификацию общества, требует продолжения. Внимание социологов, направленное на изучение социальных феноменов milieu и субкультуры, позволит рассматривать общество из новой перспективы.

* * *

Заканчивая работу, мне хочется выразить благодарность Сергею Васильеву, Дмитрию Вострову, Александру Войцеховскому, Яне Гольштейн, Инне Гурвиц, Тамаре Жегловой, Михаилу Кагану, Владимиру Киселю, Алексею Ковалеву, Сергею Кузьмину, Вадиму Лурье, Татьяне Смирновой, Константину Чугунову, Станиславу Шапиро, и, конечно, Алексею Владимировичу Виноградову, которые оказали неоценимую помощь в осуществлении этого проекта.

 

Примечания

1. ЛДП - Ленинградский Дворец пионеров им. Жданова, в 1991 году переименованный в ДТЮ - Дворец творчества юных.

2. Понятие сообщества предполагает определенным образом упорядоченный набор социальных связей, основанных на чем-либо общем для всех участников данных отношений; как правило, это общность идентификации. (Marshall: 1996, p.72-73.)

3. Включенное наблюдение было непродолжительным, потому что исследователь в течение длительного срока (с 1992 года) знаком с некоторыми представителями этой среды, не раз участвовал в экспедициях и прочих совместных мероприятиях, поэтому, еще не имея исследовательского интереса, получил массу полевого материала, который, по мере возможности, использовал в работе над статьей.

4. Кратко: информанты записывали в дневники по возможности все контакты, которые происходили у них на протяжении двух недель. Они отмечали тип контакта (телефон, прямой, письмо, e-mail), инициатора контакта, продолжительность контакта, место, где он происходил и количество присутствующих. Также обозначалась тема разговора.

5. Для определения сообщества информанты также использовали слова "мы", "наш круг", "саэвцы", но все же определение "среда" кажется исследователю наиболее адекватным вариантом.

6. "Саэвцами" ребята стали себя называть следуя аббревиатуре Сибирская Археологическая Экспедиция, сотрудниками которой они стали в процессе учебы в кружке.

7. Усвоить ценности шестидесятников ребятам было не сложно: любимыми авторами песен были Визбор, Окуджава, Ким, Высоцкий, Кукин, Никитины, Клячкин и др., к тому же "романтика дороги" прямо проецировалась на детей через личность шефа, тоже, в общем, шестидесятника.

8. Джек Керуак, один из битников, написавший в 1958 году книгу "Бродяги Драхмы", которая впоследствии стала одной из многочисленных "библий" молодежной революции. Автор проповедовал освобождение от мира банальной повседневности, противопоставляя ему образ свободного бродяги - искателя смысла жизни. Как известно (см. например Субкультуры и этносы в художественной жизни. Под ред. К.Б. Соколова, с.122), идеи молодежной революции 60-х, частично преодолев "железный занавес", попали в поле зрения советской молодежи только к началу 70-х годов.

9. Ядро группы - это совокупность типических индивидов, наиболее полно сочетающих присущие данной группе характер деятельности, структуру потребностей, ценности, нормы, установки и мотивации (Радаев, Шкаратан: 1996, с. 20).

10. В 60-е годы интеллигенция раскололась на “физиков” и “лириков”, с характерным для каждой группы способом ухода от советской действительности (для “физиков”, по преимуществу, через туризм, альпинизм и пр., а для “лириков” - через создание контуркультурных сообществ). В конце 70-х САЭвская среда синтезировала в себе эти способы. Это был и физически-территориальный (экспедиции), и контркультурный уход в сконструированную совместными усилиями реальность.

11. “...Группа, через празднование личности индивида, сформировавшейся под влиянием этой группы и являющейся ее отражением, празднует себя." (Калачева: 2000, с.17).

12. Виноградов заразил кружковцев своими поэтическими пристрастиями. Не только стихи, но и богатая событиями судьба и трагический конец поэта, видимо, сильнейшим образом повлияли на сознание советских школьников, слушавших его стихи в исполнении Шефа (во время одного из интервью я обратил внимание на книжную полку своего информанта. Ее содержимым была коллекция, состоящая из всех русских изданий Н. Гумилева). Эта общая любовь к акмеисту выразилась, в том числе, и в регулярном, в начале 80-х годов, водружении в день рождения Гумилева памятной доски на стену дома, где тот в 1886 году появился на свет. Цитата из интервью: "Гумилёв - это звезда, на которую только можно молиться, это лучше нельзя. Смех смехом, но я уже прожил больше половины, до сих пор во мне это сидит, что... Я не считаю там, что там, прочитав массу всего, Гумилёв это такая вершина , но для меня опять же это остаётся вершиной, которая... Для меня. Я могу объективно оценить другого поэта, лучше гораздо, я считаю, что он гениальный, потому что я Гумилёва гениальным не назову. Но для меня это вершина. Вот. Прежняя вершина. Причём в вере с ним я живу. Но вот когда вот эта группа сформировалась - "свои", Гумилёв был как бы основой, особый стерженёк… Я опять же написал как-то в анкете Ваське, что Лурье вывел такой термин - гумилёвство. Это причём даже к Гумилёву никакого отношения не имело. А именно этот вот термин адекватный был термину "свои" - "гумилёвец" (Владимир).

13. В этот день "Группа спасения" организовала акцию гражданского неповиновения, протестуя против сноса печально известной гостиницы "Англетер". Группа имела на руках технические обоснования возможности сохранения исторического фасада, была поддержана "Обществом добровольных реставраторов" и многими известными деятелями культуры, но власти, оттеснив пикет, снесли здание. Тогда активисты "Группы спасения" устроили постоянно действующий пикет, который, в перестроечном 87, вызвал недюжинный интерес горожан: люди подходили, интересовались, многие приняли участие в этом полустихийном мероприятии. Через месяц состоялся митинг "Месяц памяти "Англетера"", на котором присутствовало около двух тысяч человек. В "день сноса "Англетера" участники событий собираются у здания ныне действующей гостиницы, поют песни и вспоминают былое. " Англетеровский эпизод был важен... И многие те люди, которые пришли вот к нам в это время, а приходили они именно так: приходили, работали, оставались. Мы с ними все время проводили вот вечера, пили, гуляли, говорили, там, работали постоянно, да". (Алексей)

14. В каждый 18-ый день месяца некоторые саэвцы считают важным крепко выпить, отметив тем самым день "антианонимных алкоголиков".

15. Это мероприятие проходило на площадке Интерьерного театра в январе 1999 года. Праздник был посвящен вхождению человечества в новую астрологическую эру, которая будет продолжаться в течение двух тысячелетий.

16. Комарово, а также некоторое время Солнечное, являлись местом зимнего проживания для некоторых членов среды. В начале 90-х снимать дачный домик, особенно зимой, было достаточно доступно в материальном смысле. Несколько групп входящих в среду много лет подряд арендовали жилье в дачных хозяйствах. Это делалось по разным причинам (от отсутствия жилья до потребности в загородной тишине). Понятно, что “горожане” часто навещали своих друзей в их снежном уединении. Практиковалась жизнь на подобии коммуны. Одно время даже велись журналы приездов и отъездов, где каждый мог оставить какое-то пожелание, замечание, благодарность и пр.

17. "Роль" можно понимать как стандартизированную единицу поведения, локализованную в общей системе действия. (Силвермен, Уолш, Филипсон, Филмер: 1978, с.120).

18. Возможно, что в российской социологии такое положение усугублялась наличием "железного занавеса", что мешало свободной диффузии идей и категорий.

19. Понятие сообщества предполагает определенным образом упорядоченный набор социальных связей, основанных на чем-либо общем для всех участников данных отношений; как правило, это общность идентификации (Marshall G.: 1996).

20. Подобную точку зрения развивают авторы коллективной монографии "Субкультуры и этносы в художественной жизни" (под ред. К.Соколова: 1996), которые создали "теорию среднего уровня", базируясь на "социокультурной стратификации общества".

21. Стиль жизни сам по себе предполагает возможность выбора (Ионин: 1996, с.79).

8.

Список литературы

  1. Бергер П.Л. Общество в человеке.// Социологический журнал, 1995, № 2, с.162-189
  2. Бурдье П. Начала. Москва: "SOCIO-LOGOS", 1994.
  3. Вайль П., Генис А. 60-е: мир советского человека. Москва: Новое литературное обозрение, 1996.
  4. Вебер М. О некоторых категориях понимающей социологии./ Избранные произведения. Москва: Прогресс, 1990.
  5. Груссель Э. Кризис европейского человечества и философии.//Вопросы философии. 1986. №3
  6. Ерасов Б.С. Социальная культурология. Ч. 1, Москва:, 1994.
  7. Здравомыслова Е. Кафе “Сайгон” как общественное место.// Гражданское общество на Европейском Севере: понятие и контекст. Материалы международного семинара / Под ред. Е. Здравомысловой и К. Хейккинен. Центр независимых социальных исследований. Труды. Вып. 3. – С.-Пб., 1996. с. 37-40.
  8. Ионин Л. Основания социокультурного анализа. Москва: "Росс. Гос. Гуманит. Ун-т", 1996.
  9. Калачева О.В. День рождения: праздничное устройство и основные значения./ С.-Пб.: 2000.
  10. Козина И. CASE STUDY: Некоторые методические проблемы.// Рубеж, 1997, №10-11.
  11. Мазурова А.И., Розин М.В. Развитие, структура и сущность хиппизма// По неписанным законам улицы... Москва, 1991.
  12. Матвеева С.Я. Субкультуры в динамике культуры.// Субкультурные объединения молодежи. Под ред. , Москва, 1987.
  13. Силвермен Д., Уолш Д., Филипсон М., Филмер П. Новые направления в социологической теории. Под ред. Осипова Г.В., Москва: "Прогресс", 1978.
  14. Попова И. М.: Повседневные идеологии.// Социологический журнал, 1998, №3/4.
  15. Радаев В., Шкаратан О. Социальная стратификация. Москва: Аспект Пресс, 1996.
  16. Рона-Тас А. Устойчивость социальных сетей в посткоммунистической трансформации Восточной Европы.// Неформальная экономика. Россия и мир./ Под ред. Теодора Шанина.- Москва: Логос, 1999. с.396-411
  17. Соколов М. Субкультурное измерение социальных движений: когнитивный подход.// Молодежные движения и субкультуры Санкт-Петербурга. Под ред. Костюшева В.В., С.-Пб.: Норма, 1999. с.9-23
  18. Субкультуры и этносы в художественной жизни.// Художественная жизнь современного общества, Т. 1/ Под ред. К.Б. Соколова, Москва: Дмитрий Буланин, 1996.
  19. Теплиц К.Т. "Всё для всех: массовая культура и современный человек." М., 1996.
  20. Щепанская Т.Б. Символика молодежной субкультуры: Опыт этнографического исследования системы: 1986-1989 гг. С-Пб.: Наука, 1993.
  21. Blumer H. Sociological implications of the thought of G.H. Mead/ American Journal of Sociology, 1966, vol.71, #5.
  22. Brake M. Comparative Youth Culture: The Sociology of Youth Cultures and Youth Subcultures in America, Britain and Canada. London, 1985
  23. Cohen A. The Simbolic Construction of Community. N.Y.: Ellis Horwood Ltd, 1985.
  24. Community// The Concise Oxford Dictionary of Sociology / Ed. by G. Marshall. NY., Oxford: Oxford University Press, 1996.
  25. Culture Shock.// A reader in modern cultural anthropology./ Ed. by Philip K. Bock. New York, 1970.
  26. Gambetta D. Can We Trust Trust?// Trust. Making and Breaking Relations./ Ed. D. Gambetta. N.Y.: Basil Biakwell, 1988.
  27. Hradil S. Sozialstrukturanalyse in einer fortgeschrittenen Gesellschaft. Von Klassen und Schichten zu Lagen und Milieus., 1987
  28. Lonkila M. Social Networks in Post-Soviet Russia: Continuity and Change in the Everyday Life of St. Petersburg Teachers. St. Petersburg: Kikimora Publications, 1999
  29. Kreckel R. Politische Soziologie der sozialen Ungleichheit. Frankfurt/M., 1992.
  30. Roszak T. The Making of a Counter Culture. N.Y., 1969
  31. Social behavior and personality. W. Thomas` contribution in social theory. N.Y., 1951.