Сегодня в Восточной Европе мы наблюдаем синхронные и противоположным образом направленные процессы переосмысления значения границ. С одной стороны, прежние границы, функционировавшие как важнейший элемент “железного занавеса” между капитализмом и социализмом, теряют привычный смысл. Благодаря усиливающемуся трансграничному сотрудничеству на фоне становления единой Европы еврорегионы инициируют новые импульсы для быстрого развития прежних периферийных территорий. С другой стороны, на части прежде единого пространства возникли новые государственные границы, которые постепенно приобретают смысл новой “границы Европы”.

В данной статье мы анализируем процесс становления, “укоренения” новой государственной границы, исследуя трансформацию повседневности жителей приграничных территорий; и, наоборот, роль границы в конституировании, организации и производстве социальной жизни в приграничье. Наше исследование российско-эстонской границы акцентирует внимание на том, как граница, будучи политическим проектом государственного строительства, подвергает кардинальной реструктуризации привычное социальное пространство, разрушая прежние связи и стимулируя в принципиально изменившихся условиях создание новых социальных сетей на приграничных территориях. Только исследуя повседневное поведение жителей приграничья, мы сможем понять, как формируется это новое социальное пространство, как функционируют его элементы, какие правила определяют поведенческие стратегии населения и институтов, какую роль играет в этих процессах новая граница.

В повседневной жизни были значимы иные барьеры, которые реально структурировали социальное пространство и, соответственно, жизненные миры людей. Часть таких границ представляли границы административно-территориальные, которые, впрочем, не играли существенной роли в выборе поведенческих стратегий. Куда важнее для организации повседневной жизни были границы, очерчивающие территории, подконтрольные, например, тем или иным промышленным предприятиям. Эти границы не всегда совпадали с административными. Они были “видимы”, ибо территории разных хозяев могли резко различаться по характеру застройки, насыщенности инфраструктурой и т.д. Формальная иерархия промышленных предприятий (по отраслям и по уровню подчинения) сказывалась на объемах финансирования и, тем самым, на организации той части территории и социального пространства, которые находились в введении данного предприятия.

Примером малозначимости межреспубликанских границ в сравнении с границами неадминистративными, делящими территорию между предприятиями, могло служить приграничное пространство Ивангорода и Нарвы. С одной стороны, Нарва и Ивангород принадлежали разным советским республикам. С другой стороны, они представляли собой фактически единый город с общим пространством, с единой инфраструктурой, единым рынком труда, едиными “правилами жизни”. Социальные различия были связаны не с тем, где проживал конкретный человек - в Ивангороде или Нарве, - а с тем, на каком предприятии работал. Например, комбинат “Кренгольмская мануфактура”, расположенный в Нарве, строил дома для своих работников и в Ивангороде. И лучшие условия жизни были не у ивангородцев или нарвитян, а у работающих на комбинате.

После распада Советского Союза административная граница между Россией и Эстонией преобразовалась в границу между национальными государствами. Э.Гидденс связывает формирование современных государств с закреплением жестких межгосударственных границ (Giddens, 1985). При этом если ранее граница понималась как некая переходная область (frontier), позже она превращается в четкий разделительный рубеж (border), разделяющий национальные государства (Бродель, 1994; Giddens, 1985). Именно такую роль сегодня выполняет граница между Россией и Эстонией.

Основная функция границы - разделять государства - достигается, прежде всего, через контроль над ее пересечением. “Все /.../ социально произведенные факторы конституирования, обособления и поддержания коллективных идентичностей, такие как государственные границы /.../ в ретроспективе оказываются производными от скорости [в смысле скорости преодоления расстояния, в данном случае линии границы - О.Б., .В.В]” (Бауман, 1998:90). В ситуации Нарвы и Ивангорода граница стала прежде всего “реальной” в том смысле, что расстояние между городами, которое некогда преодолевалось быстро и без ограничений, теперь стало много “больше”. Преодоление этого расстояния теперь требует больших временных и денежных затрат (на оформление визы, например). Более того, по границе России и Эстонии теперь прошел часовой пояс. Таким образом граница “отдалила” два города друг от друга еще и во времени.

В социальном смысле граница призвана конституировать “свое” пространство, воспроизводить представления о дихотомической структуре жизненного мира. “Свой” мир однороден, освоенный, обжитой. За границей же начинается “чужая земля”. Она становится основанием социальной рефлексии, когда “жизненный мир” и, соответственно, социальная идентичность строится на подобном противопоставлении с за-граничными жителями, что во многом определяет социальные действия. Ситуация пересечения границы провоцирует формулирование идентичности. Момент ее пересечения - момент максимальной идентификации “извне”. Специально обученные люди по цвету паспорта фиксируют принадлежность человека к различным сообществам.

Через СМИ воспроизводятся и распространяются представления о том, что граница разделяет мир на две части. Например, в “Нарвской газете” существует постоянная рубрика “Вести с границы”. В основном, здесь приводится статистика нарушений границы и обсуждаются санкции по отношению к нарушителям. Такие публикации, наряду с часто публикуемыми карикатурами на соответствующую тему, призваны заклеймить “ошибочные” представления о смысле новой границы. Ирония стала инструментом борьбы за скорейшее закрепление в сознании населения линии раздела некогда единого пространства.

Граница разрушила прежде единое социальное пространство Нарвы и Ивангорода. Это связано прежде всего с тем, что была разрушена привычная и освоенная зона повседневности. Теперь уже практически невозможно жить в одном приграничном городе, а учиться, работать или хоронить близких в другом, как это было раньше. Прежняя структура социальных сетей, повседневные практики людей изменились благодаря границе и все более различаются по мере усиления различий в общем контексте России и Эстонии.

Тем не менее, дихотомическое конструирование мира, которому способствует граница, предполагает какие-то отношения между обеими сторонами приграничья - не важно, конфронтация ли это, кооперация или игнорирование - и неизбежное формирование нового единства. Граница современного государства предполагает существование мира по ту сторону условной черты и означает признание “другого”, “иного”. Парадокс границы и состоит в том, что границы разделяют людей, однако их разделяющие свойства вызывают новое взаимодействие между людьми, порождают новые солидарности, и, соответственно, новые социальные сообщества, основанием для конституирования которых становится граница. Приграничное социальное пространство следует анализировать как единое, структура которого задана особенностями существующей границы.

Приграничные регионы занимают двойственное положение в социально-географическом пространстве государства, будучи одновременно и центром и периферией. Являясь периферией страны, приграничные территории становятся центром региона, жизнь которого определяется задаваемыми границей правилами. В некотором смысле можно даже говорить о региональной культурной гомогенности приграничья в противоположность внутригосударственной гетерогенности. Таким образом, центральной категорией социального анализа феномена границ должно стать понятие приграничье (borderland), которое понимается, не как два близлежащих региона по обе стороны границы, но как единое социальное пространство; и в этом смысле операциональны понятия common place и common people (Baud, Schendel, 1997:216).

Граница становится принципиальным фактором, формирующим социальную структуру приграничного региона. Она не только и не столько делит сообщества по разные стороны рубежа, но диктует определенную логику формирования внутренних границ сообществ: по языку, этничности, гражданству, профессии, статусу, поколениям и т.д. Например, сейчас поколенческая граница в населении Нарвы или Ивангорода проходит не только между социализировавшимися в советское либо в постсоветское время, но и между теми, чья юношеская социализация прошла до или после появления границы. Профессиональные сообщества, чья деятельность связана с границей, наделяются особым статусом и ресурсами.

Пионеры созидания единого межграничного пространства - постоянно пересекающие границу люди, для кого подобные действия становятся рутиной (например, работающие за границей, или те, чья деятельность непосредственно с ней связана). Бизнесмены и контрабандисты не просто перевозят товар, но легально или нелегально переправляют через границу знание о “другой стороне”.

Сам момент пересечения границы стимулирует возникновение солидарности вне зависимости от гражданства, языка и т.д. для решения возникающих проблем. Например, если у кого-то вес перевозимого груза превышает норму, то в момент таможенного контроля можно “поделиться” излишком с тем, кто тоже пересекает границу. Если у кого-то из въезжающих в Эстонию отсутствуют необходимые деньги, требуемые для предъявления таможенникам, попутчики собирают и одалживают на время пересечения границы нужную сумму. При этом такая солидарность ситуативна, она существует лишь на момент пересечения границы.

Социальное пространство приграничья структурируется, в первую очередь, трансграничными социальными сетями. Конечно, многие такие сети были сформированы еще в советское время. Однако с появлением границы они переструктурируются, приобретают иное значение. Например, социальные сети, построенные на родственной солидарности, не просто воспроизводятся на уровне советских времен, но даже реанимируются и укрепляются (например, наш информант нашел отца, с которым не общался много лет, и стал поддерживать с ним отношения для того, чтобы оформить пропуск и иметь возможность пересекать границу). Однако вопреки расхожим представлениям о советском и постсоветском обществе как традиционном, подобная “реанимация” семейных отношений связана не со стремлением опереться на родственников при решении жизненных проблем, а лишь с возможностью облегчить формальное пересечение границы “по причине встречи с родственниками”.

Попутно хотим отметить, что выбор гражданства у жителей Нарвы и Ивангорода также был связан скорее с формированием новых жизненных стратегий в условиях появления границы, а не с вопросом лояльности государству или гражданской позицией. Поэтому катастрофические политические прогнозы, связанные с тем, что около трети населения Нарвы являются гражданами России, основаны попросту на глубоко ошибочной интерпретации этого факта. Выбор гражданства другого государства здесь ни в коей мере не грозит разрушением национального единства.

Любая граница рождается, проходит ряд этапов своего развития и умирает. Соответственно постоянно трансформируется приграничное пространство. Новая российско-эстонская граница в начальном периоде своего существования ставит своей задачей разрушение прежнего социального пространства в целях формирования новой государственной идентичности у жителей по обе стороны реки Наровы.

Идет процесс размежевания, граница постоянно укрепляется, льготы по ее пересечению отменяются, контроль ужесточается. Но в анализе развития приграничных регионов мы обязаны принимать во внимание перспективы взаимоотношений государств по поводу границы. Как заметил Владимир Ленин по другому поводу, “прежде чем объединиться, надо размежеваться”. Логика исторического процесса формирования национальных государств в Европе показывает, что при распадении империй разрушается насильственное единство. По мере развития возникает новая потребность в различных формах объединения, но уже добровольного и взаимовыгодного. Такого рода процессы начинаются на границах в целях соединения усилий по развитию периферийных регионов.

Нарва и Ивангород сегодня еще недостаточно “размежевались”. Новые условия и, соответственно, правила жизни по обе стороны условной линии пока только формируются. Ситуацию здесь определяет как сильная зависимость от власти центра, так и слабая степень интеграции населения каждого из городов в соответственно российское и эстонское общество.

Giddens, A. (1987) The Nation-State and Violence. Berkeley: University of California Press