Граница чужеродна в жизненном пространстве местных жителей. Они “ходят туда-сюда” по своим родственным и хозяйственным делам, пребывая в мире четких определенных целей. В таком мире смысл существования границы не прояснен, граница - черта, проведенная из другого мира. Для В. смысл границы понятен, она прекрасно вписывается в его мир ценностей и даже может вызывать уважение /“видел в Литве…”/, а может не вызывать как, например, монгольская. И это неуважение звучит как наиболее весомый мотив её пересечения. Пересекается некая запретная черта, которую важно пересечь, чтобы самоутвердиться. Самоутверждение осознается не как произведенное за счет пограничников, а за счет слабости, некатегоричности черты. Принципиально отношения В. с границей могут быть описаны фразой шестнадцатилетнего С., фокусирующей его опыт нарушений примерно в том же географическом пункте: “Что это за наслаждение нелегально пересекать границу?! Подходишь - ногой тык, убрал. Знаешь, какое счастье и удовлетворение какое”.

Иные мотивы нарушения пограничного режима были у Ю. (1954 г.р.), который хотел побывать в Монголии и организовал для этого частное приглашение от знакомого, живущего недалеко от озера Хубсугул. Пограничный пункт на пути от Иркутска до Хубсугульского аймака - Монды, но пересечь границу имеют право только грузовые машины. Годом раньше Ю. пытался проехать там на велосипеде – не пустили. Тогда виза была еще не нужна, теперь её надо было получать: “Еще ни много, ни мало - 100 долларов она стоила поначалу. Получать визу и ехать через Наушки, через Кяхту - тогда полстраны, пол-Монголии нужно было проехать… А я собирался идти пешком. Денег не было, конечно”.

И чувства, которые испытывал Ю., совершенно иные, чем у более молодых нарушителей: “Когда пересёк цепь Мунку-Сардыка, зашел на чужую территорию, вдруг ощутил, что я совсем в другом государстве, хотя ландшафт один и тот же был. Я даже не знаю с чем это связано. Появилось ощущение, что совершенно другое государство. И сильно опасался пограничников - опыта не было никакого. Долгое время шел, опасаясь, что могут остановить бдительные граждане”.

Теперь опыт нарушения появился, и уже на обратном пути достаточно отчетливо появляется тот же мотив самоутверждения, что и у В. и С.: “Пошел этой же дорогой. И пошел более легким путем. Почти на виду у заставы. Более того, взял с собой монгола. Тот боялся пересекать границу, поскольку нёс с собой тарбаганьи шкурки. Вдвоем мы шли буквально на виду у самой заставы…- На расстоянии выстрела? - Двух-трёх выстрелов… Ну смотря из чего стрелять…Потом мне сказали, что по всей заставе было 2-3 человека, которые могли нести службу. Остальные были заняты по хозяйству”.

Казалось бы тоже самоутверждение, но не ребяческое, оно более стереоскопично. Во-первых, граница, которая выступает средством такого самоутверждения, для того, кто утверждает себя, - нечто чужое, если не враждебное. А во-вторых, граница в этом случае - не черта, которая пересекается, а пространство, в котором ты находишься до после встречи момента встречи с пограничниками и таможенниками. Эта стереоскопичность определяется возрастом. Но дело не в количестве годов, а в принадлежности к определенному поколению. Случай Ю. - поколенческий.

Другой опыт общения Ю. с границей - возвращение из Германии. Пропускной пункт в Калининградской области, 1997 г.: “Сам тон вопросов уже таков, что ты подозрителен сам себе становишься. Вроде бы ничего впрямую, но всем видом, всеми словами, всем тоном этих слов… Такое ощущение, что тебя подозревают невесть в чем. Я подумал, что ничего страшного в этом нет… Но когда ты говоришь, и твои слова падают как в пустоту… Их не воспринимают и что бы ты ни говорил, ты как бы начинаешь оправдываться”.

Граница - то, что надо преодолеть. Трудности преодоления, о которых рассказывают собеседники, вызваны не контрабандой и не нарушением таможенных правил. Для Ю. и В. эта трудность - нарушение пограничным режимом или людьми, обслуживающими границу, представлений о разумном, допустимом, справедливом.

У других информантов - младших или старших - рассказ о пересечении границы, как туда, так и обратно, не всегда выделяется в отдельный эпизод общего повествования о заграничном путешествии. Даже когда настойчиво спрашиваешь именно о пересечении границы, всё равно ответ соскальзывает в заграничные впечатления.

Отношения с границей оказались той частью внутреннего состояния, которая делает человека несвободным от его опыта отношений с властью даже тогда, когда он с нею непосредственно не соприкасается. Несвобода может проявляться в контрастном восприятии “двух миров” – того, из которого прибыл, и этого, в котором свободен; а может проявиться в постоянном внутреннем ожидании контроля со стороны властей уже этого мира “временного пребывания”.

Так же было и у Ю. после его перехода в Монголию. Всё пребывание в Монголии оказалось ожиданием обойденной встречи с пограничным контролем. Но в случае Ю. это был вынужденный обстоятельствами, хотя и не имеющий жизненно важного значения, нелегальный переход, а в случае В. - то пугающее и неотвратимое препятствие, которое он вынужден преодолевать ради прорыва в новый этап своей жизни.

Ю. утверждает свою независимость от границы, бросая ей вызов, В. - “отстраняя” границу в своих воспоминаниях, где и он сам, и пограничные чиновники выглядят персонажами литературных эпизодов. Но и в том и в другом случае граница - не черта, а объемное, насыщенное чувствами и воспоминаниями пространство.

Отличие случаев Ю. и В. поколенческое. Мы обнаруживаем аналогичные чувства и поступки по отношению к границе у их ровесников, у тех, кто чуть старше или чуть младше.

Это фраза из рассказа В. о последнем возвращении из Германии. Он возвращался на приобретенной им после пяти лет работы машине, не заметив, что закончился срок страховки автомобиля. Однако это заметил польский таможенник и оштрафовал В. на 100 марок. И затем, пока Виктор пересекал Польшу, каждый дорожный пост непременно останавливал его и штрафовал на 100 марок. Белорусские “гаишники” таксу снизили - штрафовали на 10 марок, не за страховку, а “по мелочам”, но также регулярно. И в том и в другом случае очевидно, что Виктора “передавали” по цепочке. Ни польская полиция, ни белорусское ГАИ отношения к пограничным службам не имеют, но Виктор воспринимает этот случай как преследующую его границу. Граница - враждебна, угрожающе нечеловечна.

Ю.: “В принципе, исторически посмотреть если, границы мотивированно существуют. Но уже сегодня, кажется, они начинают терять своё значение. Границы начинают стираться, и это объективно. А вот если чисто индивидуально, то для меня граница - это какая-то помеха”.

Рассуждая о необходимости границы, люди “экзистенциального” поколения дистанцируются от неё. Но они не могут дистанцироваться от своего отношения к власти. Граница (и не только тогда, когда речь идет о советском опыте) - мощная причина почувствовать свою зависимость от власти, поскольку здесь, на границе, предельно трудно оспорить человека, властью наделенного, его решения, мнения, способ говорить с вами и смотреть на тебя. Речь идет о поколении, которое социализировалось и становилось поколением в то время, когда частная жизнь утверждалась в качестве ценности бесспорной. Бесспорной для личности, но периферийной для идеологически санкционированной системы ценностей. Выезд человека за рубеж даже в поездку, которая именовалась частной, был делом исключительно государственным.

Граница была местом встречи двух ценностных систем - личностной и официозной. На границе несопоставимость этих систем обнажалась так же, как, например, на товарищеском суде или при разборе персонального дела. Еще один аналог - встречи с вахтерами, но такую встречу ты волен оборвать. Граница - та встреча, на которую ты идешь ради реализации своей свободы, своей автономии, своей “частности”. И спектр экзистенциальных переживаний, превращающих чужую для тебя враждебную черту на карте в пространство, которое не просто пересекаешь, а невольно впускаешь в свой внутренний мир, в свой душевный опыт и память. Этот спектр возникает как результат встречи желания автономии с её невозможностью. Переживания становятся своими, личными, граница остается чужой.