Йони Вирккунен, Илкка Лииканен
ПОЛИТИЧЕСКОЕ КОНСТРУИРОВАНИЕ ИДЕНТИЧНОСТИ В ЭСТОНИИ
Традиционно идентичность понимается в терминах этничности и культурных традиций, восходящих к общему происхождению. В социологической литературе последних лет национальные идентичности чаще определяются как продукт сознательного процесса строительства нации, проводимого группами элит с целью узаконить власть и статус. В этой статье мы разрабатываем точку зрения, которая не рассматривает идентичность ни как адаптацию заданных традиций, ни как продукт процесса строительства нации (nationbuilding), регулируемого “сверху”. Мы полагаем, что в контексте распада Советского Союза важно рассматривать конструирование идентичности как политический процесс, связанный с формированием новых политических арен и идеологического сражения за гегемонию на этих аренах.
Наша статья отражает некоторые результаты исследования конструирования идентичностей в Эстонии в последние годы существования СССР и в постсоветский период. Первая часть статьи посвящена отношениям политического и национального в мобилизации оппозиционного движения в конце 1980-х и начале 1990-х гг.. на примере деятельности эстонского народного фронта. Сравнивая движения народных фронтов в Эстонии и в Карелии, мы иллюстрируем особенности отношений между этническим и политическим в Эстонии. Во второй части статьи исследуется конструирование идентичности русскоязычного населения в современной Эстонии. Национальная политика эстонского государства часто описывается в терминах “ассимиляция”, “этнокультурное насилие” и “давление”. В статье исследуется аргументация радикальных неэстонских активистов как часть дискурсивного производства неэстонской идентичности и политики определения эстонской территории.
Политическое конструирование идентичностей
В научной литературе последних лет определение территориальной идентичности значительно изменилось. В современной традиции под территориальной идентичностью понимают скорее изменяющиеся и динамические поливокальные (poly-vocal) категории (Castells, 1997), нежели зафиксированные неизменные пространства. В частности, конструктивистские теории общества и дебаты о глобализации поставили под сомнение существование этнического государства и его границ. Считается, что общество движется к ситуации, в которой строгие границы исчезнут и станут прозрачными и свободными. Основным источником аргументации стало исчезновение и детерриторизация политической дихотомии Восток/Запад. И “Восток” и “Запад” потеряли своих “других”, в связи с которыми были сконструированы политические и территориальные идентичности и образы внешней угрозы (Paasi, 1999). Радикальные исследователи полагают, что национальные государства постепенно исчезают. В контексте постмодерна национальные государства, фиксированные границы и “пространства ограниченных мест” (spaces of places) есть не более чем символы прошлого, которые постепенно замещаются динамичным глобальным миром и “пространством передвижений” (space of flows) (Castells, 1989).
Постмодернистская интерпретация национальности отделяет процесс конструирования идентичности как от “этнического происхождения”, так и от процесса “социального конструирования идентичности” (Smith, 1986; Paasi, 1996). В контексте смягчения прежнего противопоставления Восток/Запад особенно очевидно, что национальное определение границ и идентичностей не исчезает. Напротив, существует сильная тенденция ренационализации границ, и этот процесс связан с внутренним процессом формирования новых политических сообществ (Eskelinen, Liikanen & Oksa, 1999).
В истории формирования национальных государств в Центральной и Северной Европе связь между конструированием идентичности и формированием политических сообществ нового типа очевидна. Национальные движения в этих государствах не действовали лишь как агенты управляемого “сверху” процесса формирования наций и строительства государства. В большинстве случаев они играли решающую роль в конституировании политической арены, отводя “народу” роль законного держателя суверенной власти (Hroch, 1968). Национальные движения XIX века стимулировали создание нового политического языка, построенного на идее суверенитета. Организуя людей, они одновременно участвовали в создании новой сферы общественной политики в отношении гражданского общества и государства. В этом смысле национальная идентификация не представляла собой простой демаркации этнических границ между “нами” и “другими”, но была частью нового вида политической борьбы за право выражать “волю народа” (Liikanen, 1995; Liikanen, 1999). Ниже мы аргументируем, что и в случае государств-преемников СССР строительство национальной идентичности как части современной политики и конституирования политического сообщества нового типа является необходимостью.
Возникновение народных фронтов - национальное или политическое пробуждение?
Прежде всего, сравнивая народный фронт Эстонии (НФЭ) и народный фронт Карелии (НФК), рассмотрим особые отношения между конструированием этнической и политической идентичности. НФЭ стал частью истории борьбы за независимость. В эстонской историографии возникновение народного фронта редко изображается как социальный или политический феномен. Обычно это явление рассматривается в контексте нового “национального пробуждения” и расценивается как культурное движение, борющееся за реконструкцию эстонской идентичности (Taagepera, 1993; Hosking, Aves & Dunkan, 1992).
История НФК не стала частью новой гражданской религии государства. Напротив, его возникновение связывается, прежде всего, с историей краха советской системы. С одной стороны, НФК продемонстрировал рост гражданской активности. С другой стороны, он рассматривается как неудачная попытка и коммунистических реформаторов и новой политической оппозиции мобилизовать гражданскую активность для поддержки собственной политики. Вопросы национальности и идентификации хотя и были актуализированы, однако остались вне истории народного фронта (Tsygankov, 1991).
Отправная точка изучения народных фронтов в Эстонии и Карелии была предложена А.Парком (Park, 1995), проанализировавшем переломные моменты краха советской системы в Эстонии. Парк различает следующие стадии распада системы: “революция сверху” в 1985 г. (первые “вспышки” которой, по мнению Парка, были инициированы Москвой); восстание интеллигенции в 1986 г. (через которое он определяет социальный контекст первых инициатив); воссоздание национальных символов в 1987 г. (демонстрация в День Памяти, маркирующая начало народной мобилизации); и, наконец, массовое оппозиционное движение и переориентация правящей элиты между 1988 и 1990 гг.
Появившиеся в середине 1980-х гг. первые негосударственные ассоциации создавались зачастую представителями молодого поколения партийных функционеров, поддерживающих политику реформ Горбачева (“революция сверху”). Во многих случаях создание независимых горизонтальных организационных структур на местном уровне было осознанной целью. На этой стадии новые ассоциации стремились усилить гражданскую организацию и гражданские идентичности вне партийного контроля, хотя и предполагалось, что они согласны с “главенствующим положением партии” (Fish, 1995:32-33).
Понятие “восстание интеллигенции” можно отнести скорее не к Карелии, а к Эстонии, где организации интеллигенции советского типа - союзы писателей, ученых, журналистов и художников - открыто осудили культурную политику брежневского времени, чего в Карелии не было. Тем не менее, и в Карелии появились неформальные объединения интеллектуалов, которые не представляли собой активной оппозиции системе, однако и способствовали открытию свободной дискуссии. В этом смысле клубы инициировали процесс формирования альтернативной идентичности, отличной от официальной идентичности советского гражданина. В частности, молодежные организации, воспроизводящие стили западной молодежной культуры, открыто противостояли установленной советской идентичности (Puuronen, 1996).
Изобретение новых национальных символов в Эстонии стало первым шагом на пути построения альтернативного руководящего блока. Национальная история, особенно период эстонской независимости 1920-1940 гг., активно использовалась в мобилизации оппозиционного движения и легла в основу национальной идентификации.
В Карелии организации этнических меньшинств также были в авангарде борьбы за свободу ассоциаций и новую альтернативную идентификацию (Klementyev, 1996). Однако, в “мультикультурной” Карелии альтернативный руководящий блок не мог быть сформирован на этнических лозунгах. Там просто не существовало великих событий и героев, которые могли бы быть востребованы для строительства общей карельской истории и идентичности, привлекательной и для русского большинства. С самого начала оппозиционное движение должно было найти иной тип идентичности как основания строительства альтернативного политического сообщества. В 1988 г. появилось множество “мемориальных групп”, которые активизировали воспоминания о сталинском прошлом и создали оппозицию доминирующей советской идеологии.
Последняя стадия эстонской мобилизации (массовое оппозиционное движение и переориентация управляющей элиты) также не имела аналога в Карелии, где особого успеха в мобилизации достичь не удалось. В период своего расцвета НФК насчитывал лишь около тысячи членов (Tsygankov, 1991). Очевидно, одной из причин слабой мобилизации было то, что движение оппозиции в Карелии не обладало тем культурным и организационным капиталом, коллективной идентичностью и общей памятью о коллективных действиях, которые привели к успеху НФЭ (Ruutsoo, 1996). В Карелии, как и во многих других регионах Российской Федерации, гражданское общество стало основной концепцией оппозиции в борьбе против коммунистического режима. Концепция гражданского общества также предложила альтернативную идентификацию и перспективу для создания сильного блока, который мог бы бросить вызов коммунистическим государственным структурам.
В терминах политической теории НФК не имел ясного идеологического профиля. Пик его успехов пришелся на период избирательных кампаний 1989 и 1990 гг., однако позже ему не удалось институционализироваться. Партийная элита Карелии не вступила в союз с массовым движением в той степени, как это произошло в Эстонии. После распада СССР как ЭНФ, так и НФК распались на конкурирующие партии. Их идеологический профиль и организационная форма были развиты при советских условиях и не подошли для новой политической арены, созданной ими самими.
В заключение можно сказать, что и в Эстонии и в Карелии народные фронты как первое организованное политическое движение оппозиции расширили спектр политических возможностей и продемонстрировали политическое значение гражданского общества. Однако движения в большей степени отразили процесс переориентации и новой идентификации интеллигенции. Можно сделать вывод, что в основу идентичности народный фронт предлагал положить позицию противостояния властным структурам коммунистического государства. Несмотря на разницу в степени привлечения националистических лозунгов и этнических установок в Эстонии и Карелии, общей особенностью движений было то, что они оба боролись за создание политического сообщества нового типа. И в Эстонии, и в Карелии новая идентификация с альтернативным политическим сообществом (нацией или гражданским обществом), имела место независимо от того, существовала ли этническая основа для этого процесса. Связь с созданием политического сообщества нового типа - важный фактор идентификации даже для современной политики постсоветского эстонского государства (Berg, 1999).
Политическое конструирование “русскоязычной идентичности” в Эстонии?
Если сравнить политику постсоветской Эстонии в отношении неэстонцев с расцветом движения народных фронтов в Советском Союзе, то можно обнаружить много сходств и отличий. В современной Эстонии средства массовой информации играют более важную роль в формировании общественного мнения и оппозиции государству (Cohen & Arato, 1994; Taylor, 1995). Свободное гражданское общество часто рассматривается как важная составляющая демократического общества. Однако, реальные отношения между государством и гражданским обществом нестабильны. И гражданское общество, и государство понимаются по-разному, в зависимости от субъективной интерпретации и мобилизации индивидов. Интерпретируя, индивиды не только отражают свою собственную историю и современную политическую реальность, но и воспроизводят общество.
В Советском Союзе при запрете на любую оппозицию вся политическая деятельность, идущая вразрез с линией партии, проходила часто в подполье. Будучи современным государством, Советский Союз нуждался в определенной политике для поддержания своей власти. Эта политика была основана не только на пропаганде и производстве определенного знания, но также и на прямом использовании власти, контроля и управления. В этих условиях в Советском Союзе стала очень важна роль “закулисных” дискурсов, выходящих из-под наблюдения “власти предержащих”. Здесь уместно вспомнить высказывание Дж.Скотта (Scott, 1990:9) о “шифровках” (hidden transcript). Он подчеркивает, что “любая форма, принимаемая индивидом, - будь то “закулисная” пародия, мечты о жестокой мести, видение мира, перевернутого “вверх ногами”, - эта коллективная “шифровка” обязательно присутствует в любом динамическом виде силовых отношений”. В каком-то смысле эти “закулисные” формы проявились на ранних стадиях описанного выше подъема народных фронтов в конце 1980-х годов.
Современное эстонское законодательство основано на общепризнанном принципе демократии. Конституция, составляющая юридическую структуру эстонской политической системы, гарантирует равные человеческие и гражданские права. Эстония входит также в пространство глобальной экономики постмодерна, мировой сети Интернет и средств массовой информации. Люди имеют доступ к большому объему информации, что обуславливает существование целого спектра мнений, в том числе и альтернативных политических взглядов. Однако, необходимо заметить, что демократический идеал не отражает полностью современные социальные и политические реалии в Эстонии. Эстония “национализировала” (Brubacker, 1996) территорию и потребовала монополию на власть. Это сделало “чужим” неэстонское население и перевело дискуссию о демократии и политической системе в плоскость межэтнических отношений, социальной стабильности и конструирования границ (Brednikova, 1999).
Вопросы времени и зависимое от контекста производство знаний становятся ключевыми в дискурсивном формировании идентичности. Для иллюстрации мы проанализируем аргументацию Юрия Мишина (лидера “Союза российских граждан”) и Ольги Журьяри-Осиповой (исследователь Центра международных и социальных исследований, Таллинн). В недавно опубликованных в “Helsingin Sanomat” статьях оба автора интерпретируют политику идентификации в процессе политического строительства эстонского государства. Они борются за определенные социальные значения и участвуют в производстве дискурсов неэстонской идентичности и эстонско-российской границы.
Мишин связывает политическую ситуацию в Эстонии с ситуацией в конфликтных регионах Европы: “Если Эстония продолжит этот политический путь, война, подобная войне в Боснии или Карабахе, неизбежна”. Он обращается к России за политической помощью и переводит вопрос об оппозиционной идентичности с персонального и местного уровней на уровень национальный и международный. Мишин представляет радикальную и экстремальную позицию неэстонцев. Однако его политическая риторика не должна быть понята как “единственная неэстонская идентичность”. Напротив, неэстонская идентификация еще не закончена, и по этому признаку неэстонское население расслоилось на множество различных политических и этнических фракций.
“Эстонское государство, конечно, не нарушило ничьих прав” - это утверждение Ольги Журьяри-Осиповой отражает другую крайность отношения неэстонцев к эстонской национальной политике. Автор высказывания представляет поколение молодых интеллектуалов, социализированных в эстонском обществе иначе, чем старшее поколение индустриальных рабочих, родившихся в России. Она признает недостатки эстонской национальной политики, но полностью принимает курс современной правовой структуры Эстонии. В отличие от многих, Журьяри-Осипова и Мишин, очевидно, играют определенную роль в дискурсивном производстве идентичности неэстонцев и эстонской территории, участвуя в формировании публичных дискурсов, в которых непрерывно идет процесс производства разнообразных идентичностей - эстонской, российской, европейской, эстонско-российской, советско-русской и других. Идентичности могут стать радикальными и конфликтующими, но могут и исчезнуть или появиться снова в дискурсивном конструировании значений.
В современной ситуации существует несколько возможностей дальнейшего изучения конструирования идентичностей в публичной дискуссии. Текстовые представления Мишина и Журьяри-Осиповой, так же как и либерализация “дискурсивного ландшафта” в последние годы существования СССР, хорошо иллюстрируют важность политического конструирования идентичности. Политические представления новой идентификации могут быть найдены во множестве источников в различных формах. Гораздо труднее исследовать роль местного повседневного опыта в конструировании политической идентичности. Мы полагаем, что это задача дальнейшего изучения конструирования идентичностей в постсоветских условиях.
Перевод Е.Никифоровой
Литература
Berg, E. (1999) National Interests and Local Needs in Divided Setumaa: Behind the Narratives. In: Eskelinen, H., Liikanen, I. & Oksa, J. (eds.) Curtains of Iron and Gold. Reconstructing Borders and Scales of Interaction. Ashgate: Aldershot
Brednikova, O. (1999) “Smuggled” Ethnicity and “Other” Russians. Construction of Identities in Post-Soviet Estonia. In: Еskelinen, H., Liikanen, I. & Oksa, J. (eds.) Curtains of Iron and Gold. Reconstructing Borders and Scales of Interaction. Ashgate: Aldershot
Brubaker, R. (1996) Nationalism Reframed. Nationhood and National Question in the New Europe. Cambrige University Press: Cambrige
Castells, M. (1996) The Informational City. Information Technology, Economic Restructuring, and the Urban-Regional Process. Blackwell: Oxford
Castells, M. (1997) The Power of Identity. Economy, Society and Culture. Blackwell: Oxford
Cohen, J., Arato, А. (1994) Civil Society and Political Theory. Cambridge, Massachusetts and London: The MIT Press
Eskelinen, H., I. Liikanen & J. Oksa (1999) Introduction. In: Еskelinen, H., Liikanen, I. & Oksa, J. (eds.) Curtains of Iron and Gold. Reconstructing Borders and Scales of Interaction. Ashgate: Aldershot
Fish, M. S. (1995) Democracy from Scratch. Opposition and Regime in the New Russian Revolution. Princeton: Princeton University Press
Hosking, G., Aves, J. & Duncan, P. (1992) The Road to Post-Communism. Independent Political Movements in the Soviet Union 1985–1991. London: Pinter Publishers
Hroch, M. (1968) Die Vorkaempfer der nationalen Bewegung bei den kleinen Voelkern Europas. Acta Universitatis Carolinae Philosophica et Historica. 24. Prague
Klementyev, Y. (1996) Formation of a Civil Society and National Movement in the Republic of Karelia. In: Heikkinen K., Zdravomyslova, E. (eds.) Civil Society in the European North. Concept and Context. St. Petersburg: Centre for Independent Social Research, рр.142–145
Liikanen, I. (1995) Fennomania ja kansa. Joukkojoerjestoeytymisen loeimurto ja Suomalaisen puolueen synty, Historiallisia tutkimuksia 191. Suomen Historiallinen Seura: Juevjaskuelae
Liikanen, I. (1999) The Political Construction of Identity: Reframing Mental Borders in Russian Karelia. In: Eskelinen, H., Liikanen I., Oksa, J. (eds.) Curtains of Iron and Gold. Reconstructing Borders and Scales of Interaction. Ashgate: Aldershot
Paasi, A. (1996) Territories, Boundaries and Consciousness: The Changing Geographies of the Finnish-Russian Border. Chichester: John Wiley
Paasi, A. (1999) The Political Geography of Boundaries at the End of the Millennium. In: Eskelinen, H., Liikanen I., Oksa, J. (eds.) Curtains of Iron and Gold. Reconstructing Borders and Scales of Interaction. Ashgate: Aldershot
Park, A. (1995) Turning-points of post-communist transition: Lessons from the case of Estonia. In: Proceedings of the Estonian Academy of Sciences 44/3. Tallinn: Estonian Academy Publishers, pp. 323–332
Puuronen, V. (1996) Perestroikan lapset. Neformaly-nuorisoryhmat ja Venajan muutos. In: Liikanen, I., Stranius, P. (eds.) Matkalla kansalaisyhteiskuntaan. Liiketta ja liikkeita Luoteis-Venajlla, Joensuu: University of Joensuu, Publications of Karelian Institute No 115, pp. 117–126
Ruutsoo, R. (1996) Formation of Civil Society Types and Organizational Capital of the Baltic Nations in the Framework of the Russian Empire. In: Heikkinen, K., Zdravomyslova, E. (eds.) Civil Society in the European North. Concept and Context. St. Petersburg: Centre for Independent Social Research, pp.101–108
Scott, J. C. (1990) Domination and the Arts of Resistance - Hidden Transcripts. New Haven and London: Yale University Press
Smith, A. (1986) The Ethnic Origins of Nations. Oxford: Blackwell
Taagepera, R. (1993) Estonia. Return to independence. Boulder: Westview Press
Taylor, C. (1995) Philosophical Arguments. Cambridge: Harvard University Press
Tsygankov, A. (1991) K grazhdanskomu obshtshestvu. Petrozavodsk: Kareliya