Томаш Зарицки

УСТОЙЧИВОСТЬ ГРАНИЦ ТЕРРИТОРИИ ПОЛЬШИ

Давно известно, что человек по-настоящему может оценить значимость предметов или людей в своей жизни лишь после их исчезновения: что имеем - не храним, потерявши - плачем. Самое известное польское стихотворение, написанное Адамом Мицкевичем, начинается со строк, которые знает наизусть каждый польский школьник: “О, Родина моя, Литва! Ты как здоровье: только тот может оценить тебя, кто тебя потерял”. Наверное, эти слова могут быть сказаны о многом, в том числе и о государственных границах. Их действительное значение может быть осознано только после их исчезновения с политических карт. Об этом и пойдет речь в статье.

Несомненно, что стирание с карты линий политических границ ни в коей мере не означает автоматического устранения всех различий между территориями, принадлежавшими в прошлом к разным государствам. Однако сколь долго может длиться такая “жизнь после жизни” бывшей государственной границы? Может показаться, что не очень долго, особенно в случае этнической и религиозной гомогенности территорий, которые некогда были искусственно разделены государственными границами, устанавливаемыми весьма произвольно.

Вопрос о жизненном цикле исторической границы может показаться абстрактным. Однако в контексте современных политических и экономических проблем он представляется чрезвычайно интересным. Как известно, современная Европа является континентом, на котором границы между государствами часто изменялись. Мы наблюдаем как они исчезают и появляются. И в тех и в других случаях вопрос о долговременных последствиях их прежнего существования может представлять определенный исследовательский интерес. Данное исследование посвящено таким последствиям, что позволяет понять экономические и социальные процессы, обусловленные существованием границ.

В случае исчезновения границ, как это происходило, например, при воссоединении Германии, закономерен вопрос о том, как долго может длиться процесс ликвидации их последствий. Те немцы, которые ожидали, что слияние западной и восточной частей страны произойдет быстро, уже испытали первые разочарования.

С другой стороны, в странах бывшего Советского Союза, где появились новые границы, дискуссия о значении исторических границ дает ответ на вопрос: как результаты нового политического раздела повлияют на дифференциацию социального и экономического пространства по обе стороны новой политической границы, и насколько происходящий процесс необратим.

Очевидно, Польша - страна, наиболее подходящая для изучения феномена долговременного эффекта границ при политическом разделе. Территория страны в ее настоящих границах подвергалась переделу между тремя империями на протяжении всего XIX века. Несмотря на то, что Польша прекратила свое существование уже в 1795 году после третьего польско-литовского раздела, устойчивые границы между Прусской, Российской и Австрийской (впоследствии Австро-Венгерской) империями на территории Польши были определены лишь в 1815 году на Венском Конгрессе. Границы 1815 года существовали почти 100 лет до начала первой мировой войны.

Более трех поколений прошло со времени восстановления независимости польского государства в 1918 году. Что же осталось от границ XIX века? Очевидно, что между тремя частями Польши существовали значительные различия, обусловленные принадлежностью частей страны трем разным империям. Однако, еще никому не удалось установить, насколько различия между четырьмя регионами Польши есть результат раздела страны и в какой мере другие факторы обусловили эти различия. Региональные особенности в социальной и экономической сферах существуют во всех государствах, и было бы странным не обнаружить их на относительно большой территории Польши.

В этом контексте весьма полезным оказался анализ политико-административной карты страны с ее делением на гмины (самая малая единица административного деления в Польше), который позволил выделить пространственную дифференциацию периода раздела. В настоящее время в Польше насчитывается около 2400 гмин, и картографический анализ позволил изучить структуру пространства с высокой степенью точности.

Остановлюсь на примерах повторного появления границ XIX века на современных картах. Первый случай обнаружения старых границ на картах послевоенного периода (что явилось неожиданностью) относится к 1989 году, когда состоялись первые (почти) демократические выборы в Парламент. На электоральных картах того года были обнаружены очертания старых исторических районов. Результаты президентских выборов в 1990 году предоставили еще более точные и достоверные данные относительно электоральной географии Польши. И тогда стало очевидным, что границы XIX века до сих пор существуют, а во многих случаях совпадают с границами восьмидесятилетней давности. Большинство из них носят постоянный характер и были нанесены на последующие электоральные карты, вплоть до парламентских выборов в 1997 году.

Будучи устойчиво двухмерной, структура электоральной географии Польши может быть представлена на двух условных картах, отражающих два измерения политической картины Польши. Первая карта представляет так называемый конфликт “правых” и “левых”, назовем его “осью ценностей”. Здесь основная дискуссия посвящена отношению к коммунистической системе. По одну сторону оси - коммунистические партии и кандидаты, такие, как Александр Квасневски. По другую сторону - религиозные, традиционалистские, антикоммунистические группировки и кандидаты-последователи Леха Валенсы.

Второе измерение, так называемая “ось интересов”, связана с различными взглядами на экономическую систему страны. С одной стороны, это взгляды сторонников либеральной рыночной экономики, с другой - приверженцев социалистической системы, государственной политики распределения и т.п. В контексте посткоммунистической Европы это противостояние интересов в значительной степени принимает форму разделения на “выигравших” и “проигравших” в процессе экономической трансформации общества. Применительно же к Польше, это разделение носит характер противоречий между либеральным, высокообразованным городским электоратом и сельским электоратом Польской Крестьянской партии.

Если посмотреть на вышеупомянутые условные карты, то присутствие границ XIX века наиболее заметно в районе бывшего австро-венгерского сектора - Галиции. Российско-венгерская граница хорошо заметна, прежде всего, на территории вдоль реки Вистулы. Однако, она также видна и в восточной части, где нет никакого естественного рубежа. Галиция - район ярко выраженной правой ориентации, оплот антикоммунистических партий. Бывшие прусские и германские территории значительно менее консервативны и поддерживают посткоммунистических кандидатов.

Другим районом, где заметно присутствие границ XIX века, является Силезия, а точнее, граница между бывшей прусской Верхней Силезией и бывшей российской Заглемби Дамбровски (Zaglebie Dabrowskie - Дабровский угольный бассейн). Этот район был центром деятельности социалистических и коммунистических партий перед первой мировой войной. По сохранившейся традиции Заглемби Дамбровски и поныне является одним из оплотов левых партий в Польше. По другую сторону упомянутой границы политические силы сохраняют баланс с незначительным перевесом партий правого крыла.

Границы XIX века более заметны на другой условной карте, отражающей политическое пространство Польши и демонстрирующей либерально-социалистический экономический раскол, или “ось интересов”. Здесь границы российской империи практически совпадают с историческими линиями. Вообще, западная Польша - район более урбанизированный и поэтому экономически более либеральный, в то время как восточная часть страны - в большей степени сельский район, социалистически ориентированный, с сильноразвитым государственным сектором экономики. Если посмотреть на северную часть этой карты, можно отметить явные несовпадения с бывшей восточно-прусской границей. В центральной Польше также прослеживается линия границы между Пруссией и Россией. На юге, близ Силезии, эта линия еще более отчетлива, так же как и на первой условной карте. Различия просматриваются и в районах, принадлежавших ранее Австрии и России.

Политическая картина страны становится более понятней, если взглянуть на карту объема выпускаемой продукции. Сразу видны очертания бывшего прусского сектора. Это, несомненно, самый крупный промышленный район. Его восточные границы (включая бывшую российскую территорию), также как и западные (с бывшими германскими территориями), явно совпадают с историческими рубежами. Бывшая прусская территория не ограничена лишь Великопольским регионом. Эта полоса тянется с севера на юг от Кашубского района до Силезии, от Балтийского побережья до границы с Чехией. Очертания всей этой территории отчетливо видны на промышленной карте страны.

Как показывают эти примеры, различия между тремя упомянутыми историческими областями Польши довольно значительны, и границы между ними все еще заметны. Однако, пока не существует однозначной интерпретации этих различий. Специфика каждого района широко обсуждалась как в академических публикациях, так и в средствах массовой информации. Однако основная интерпретация значений исторического прошлого продиктована банальными стереотипами. До сих пор не существует веских доказательств, подтверждающих или опровергающих гипотезу, устанавливающую связь между электоральным поведением в наше время с историческим наследием. Далее я кратко опишу стереотипы восприятия всех трех исторических областей страны XIX века.

Бывшая Австро-Венгерская территория - Галиция - обычно рассматривается как наиболее “национально развитая” и “демократически зрелая” в контексте исторического опыта. Ее жители первыми участвовали во всеобщих выборах. На рубеже столетий избирательное законодательство стало достаточно демократичным, политические свободы расширялись, что вело к распространению польской культуры, политических организаций и укреплению национального сознания. Австрийская зона была единственной, где польский язык был принят в системе образования на всех уровнях от начальной школы до университетов.

Тем не менее стереотипный образ Галиции включает также и негативный экономический аспект. Эта область была одной из беднейших окраин Габсбургской империи. Она унаследовала абсолютно неразвитую сельскохозяйственную структуру и повсеместное обнищание крестьянства, повлекшие за собой массовую эмиграцию в Америку. Земельная реформа была проведена абсолютно неэффективно, что явилось причиной длительной напряженности в отношениях между крестьянами и помещиками.

На бывшей прусской территории существовали некоторые демократические свободы, однако государство активно подавляло выступления в защиту польской национальной идентичности и придерживалось жесткой политики германизации. Позитивным же в прусском влиянии на нынешнюю избирательную систему является успешное развитие системы школьного образования. Это, по-видимому, главная причина высокой избирательной активности на этой территории, хотя некоторые традиционные представления связали бы это с легендарной “прусской дисциплиной”. Другая заслуга прусского правления - удачно проведенная земельная реформа, предотвращающая появление мелких неэффективных хозяйств, в наше время наиболее распространенных в российском и австрийском секторах. Это способствовало ослаблению напряженности между крестьянами и помещиками, характерной для остальных районов страны до 1945 года, когда была проведена национализация.

Наиболее негативный образ сложился у российского сектора, часто называемого “Конгресовка” (от так называемого “Королевства Конгресса”, утвержденного Венским конгрессом в 1815 году). Следствиями российского господства стали административная коррупция, авторитаризм, социальное и экономическое отставание, замедлившие развитие этой области. Российское государство не оставило ни демократических традиций, ни развитой инфраструктуры. Тем не менее, оно способствовало возникновению леволиберальной интеллигенции с ее стремлением сохранить определенные ценности и идеалы. Конгресовка дала Польше наиболее известных поэтов и писателей и большинство национальных героев той поры. В то же время уровень образования и развития национального сознания многочисленного крестьянского населения был крайне низок.

Другой аспект последствий периода раздела империи относится к экономической дифференциации страны. Здесь границы XIX века видны на карте не менее явно, чем в социальной и политической сферах. Можно привести несколько примеров. Если рассматривать годовой доход на душу населения в польской гмине, то в бывшей российской зоне (исключая большие города) и сегодня он все еще значительно ниже, чем в других районах страны, особенно в прусском секторе. Если рассматривать отдельные составляющие инфраструктуры, то мы получим сходную картину. Плотность железнодорожной сети на бывшей прусской территории до сих пор в несколько раз выше, чем на территории бывшего российского сектора. Подобные различия можно обнаружить и в таких показателях, как качество жилья, обеспечение водой и бытовыми удобствами. В настоящее время, что также немаловажно, российский и австрийский секторы остаются в большей степени сельскохозяйственными районами, чем западная область Польши. К тому же хозяйства Конгресовки и Галиции (российский и австрийский секторы) имеют меньшую площадь и менее эффективны.

Замечено, что во времена раздела польские земли являлись периферией в каждой из трех империй и их экономическое развитие в равной степени тормозилось. Однако государства-оккупанты находились на различных уровнях развития, и потому прусская экономическая и административная системы оказали более позитивное влияние, чем российские. Есть и другая сторона медали. Прусская Польша взяла на себя роль поставщика сельскохозяйственной продукции для метрополии. Таким образом, развитие этой области было в значительной степени сведено к сырьевой экономике. Даже если ее собственный экономический уровень был относительно высок, все же развитие Польши не соответствовало имеющемуся потенциалу в сравнении с другими прусскими областями.

По другую сторону границы российская Польша была самой западной провинцией Российской империи. Это благотворно отразилось на развитии промышленных центров в регионе. Наиболее показательным примером большого индустриального города является Лодзь, крупный центр текстильной промышленности, продукция которого пользуется спросом и в современной Польше. Промышленность Лодзи развивалась, главным образом, благодаря тому, что город был расположен около границы с Пруссией. Это позволило прусским инвесторам строить фабрики недалеко от своей страны, в то же время имея выход на российский рынок.

Как я уже отметил, политические границы, формально исчезнувшие в начале столетия, все еще существуют в польском социально-экономическом пространстве. Казалось бы, их способность к выживанию нельзя непосредственно объяснить временем их формального существования перед распадом (в данном случае в течение одного столетия). Скорее, следует обратить внимание на влияние социальных и экономических процессов, происходящих в период раздела Польши. Прежде всего, этот период характеризуется последствиями национальных восстаний. В Европе это время связано с формированием современных наций и государств и становлением их институтов. Во-вторых, это был период индустриальной революции, которая коренным образом изменила экономические и социальные основы европейского сообщества. В странах, оккупировавших польскую территорию, эти процессы принимали совершенно различные формы, и это, по-видимому, является решающим фактором укрепления дифференциации социально-экономического пространства в границах XIX века.

Если допустить, что интенсивность социальных и экономических процессов является главным фактором, определяющим социально-экономические последствия существования политических границ, можно предположить, что установленным в XX столетии новым границам суждена долгая жизнь. В Западной Европе индустриальная революция и строительство национальных государств уже завершены, чего нельзя утверждать о многих государствах восточной части континента.

По-видимому, процессы глобализации, информационная революция, крах коммунизма, и некоторые другие факторы заметно влияют на общество и экономику любой страны. Следует отметить - и это даже более важно - что эти процессы развиваются много быстрее, чем это было в XIX столетии. Данное предположение подтверждает гипотезу, что в наше время более короткие промежутки времени достаточны для таких долгосрочных результатов политического разделения как дифференциация социально-экономического пространства. Другим условием, обосновывающим это суждение, является существование заметных различий форм, которые эти процессы принимают по разные стороны политических границ. Посмотрим, что происходило и что происходит в разных странах бывшего Советского блока. Несомненно, что трансформационные процессы в большинстве стран принимают различные формы. Даже объединяющий многие аспекты процесс глобализации, как это ни парадоксально, может привести к различным результатам в разных странах.

В заключение хотелось бы остановиться на понятии польской нации. Опыт проживания в стране, вытесняемой с политических карт в течение более столетия, дал возможность полякам усвоить, как выживать без ясно определенных политических границ. Таким образом Польша присоединилась к группе народов, способных существовать без собственных государств, и не только выживает, но и является нацией, активной в быстро развивающейся культурной и экономической жизни. Наиболее показательной в этом отношении нацией является еврейская. Здесь можно снова вспомнить Адама Мицкевича, который неоднократно проводил параллели между судьбами еврейского и польского народа. Он сравнивал Польшу, оставшуюся в результате разделов без государства, с Израилем, еще одной “избранной нацией”, с ее исключительно важной ролью во всемирной истории. Но это, конечно, уже тема другого исследования.

Перевод О.Кирилловой